Чудеса и диковины полностью

Под сеновалом (теперешней моей спальней) было только одно помещение, которое с натяжкой можно было бы назвать комнатой. Не так давно тут обитал какой-нибудь крестьянин вместе со своими курами и собаками; представьте, как он обедал подстреленным в лесу кроликом. Полом служила утоптанная земля, но солома, которую я унаследовал гнилой, к визиту маркиза была заменена на свежую. Дамы, милые Анна и Гретель, разлеглись на подушках из поддельной парчи, их более чем аппетитные ножки были упакованы в беличьи тапочки. Позаимствованный на время древний ковер (который мой венецианский поставщик пытался мне продать) отмечал границы разноцветного острова, окруженного серым мусорным морем. Горели свечи. Стол ломился от яств и вина в старинных бутылках. Это был интимный театр, сценическая роскошь, которую можно было укусить.

– Дамы, позвольте представить вам Альбрехта, маркиза Фельсенгрюнде.

Я пихнул локтем смущенного парня, тот спохватился, шагнул вперед и поклонился. Анна поднялась на ноги, а за ней – и Гретель (пряча за спину глазированное яблоко). Шлюхи сделали книксен изящнее, чем я мог мечтать, и тем самым определили общий настрой вечера. Альбрехт похлопал себя по ребрам и сделал полный оборот на месте, старательно делая вид, что разглядывает тени.

– Давайте начнем, – сказал я, – с тоста.

Анна разлила вино в бокалы венецианского стекла. Придерживая Альбрехта за поясницу, я заботливо усадил его в кресло.

– За Фельсенгрюнде, – объявил я, и все подняли бокалы. – Пусть оно процветает долгие годы под мудрым правлением.

– Вот черт!

Рука Гретель метнулась ко рту, пытаясь удержать пролившееся вино. Жидкость стекала по подбородку и капала прямо в ложбинку между грудей. Анна с испугом смотрела на маркиза. (Его бокал, поначалу растерянно застывший в дюйме над столом, был осушен одним глотком.) У него отвисла челюсть и заблестели губы. Остекленевший взгляд юноши не сходил с суетившейся шлюхи. Гретель извинялась, промакивая грудь салфеткой, и по ее косноязычию я догадался, что до нашего прихода она не раз и не два подкрепилась вином.

– Простите… ой… ваше величество, меня, неряху неуклюжую.

– Ваша светлость, – вмешалась Анна, – живет в горах, как я поняла?

– Хм?…

– Должно быть… там очень холодно… э-э-э… там у вас? – Весьма, – согласился Альбрехт. – Простите, что вы сказали?

Анна повторила вопрос, сама понимая, насколько он глупый. Пока ее благородный собеседник пытался вымолвить ответ, я заметил намек на улыбку в уголках его губ.

– Да, мадам, но только, когда не жарко. То есть когда не… не холодно… то тепло.

Гретель, воспользовавшись заминкой, уставилась на меня

с виноватым видом.

– Если вы приедете к нам, мадам, я покажу вам грозы на Верхнем плато и Адлербергский пик, покрытый вечными снегами.

Альбрехт (к моей радости и удивлению) перешел к описанию Фельсенгрюнде, а Анна кивала и участливо меняла погоду на своем лице (царственное спокойствие сменялось хмурой грозой) в соответствии с пиками и пропастями рассказа.

До сих пор я волновался, что мои сладкие шлюшки окажутся слишком вульгарными, чтобы соблазнить утонченного вельможу. Но Альбрехт, наоборот, расслабился, когда выяснилось, что они – не высокородные дамы: не придворные интриганки, не продажные недотроги, которых он встречал при дворе, а просто напудренные, разодетые девки – дар, который не было необходимости подтверждать его маленькому помощнику. Под столом с так и нетронутыми тарелками с мясными закусками и фруктами я похлопал Гретель по ляжке.

– И это, мадам, позволяет составить представление обо всем многообразии Фельсенгрюнде, ее быстро меняющейся красоте.

Я поднял бокал.

– Так выпьем же за Красоту. – Все пригубили вина, и я отломил ножку хрустящей зажаренной дичи. Гретель с облегчением рассмеялась. Мы приступили к пиршеству. Когда повисало молчание, ваш покорный слуга заговаривал об Искусстве, Еде и Любви, обо всем том, «что дал нам Бог для смягчения нашей земной юдоли». Вино лилось рекой (Альбрехт, наверно, замечал, что я периодически пополняю его бокал), и вся компания предавалась безудержному кутежу. У мясника с Лоренцер-плац я купил толстых, жирных сосисок вместе с глиняным горшочком сладкой горчицы, которую готовила для покупателей его свиноподобная жена. На Хауптмаркт я приобрел горшок чечевицы, дюжину соленых сельдей в жирных сливках (вдобавок к луку, который я сам выращивал на клочке земли рядом с уборной), несколько буханок белого хлеба, мягкого, прямо из печки, кур и печеночных клецок, которые, как призналась в один пикантный миг Гретель, были ее самым любимым блюдом. У соседа-садовода я купил груш в коньяке, тарелку глазированных яблок и немного красной капусты, квашенной в собственном соку.