Я решил для начала позавтракать в ресторане и направился в ближайший к отелю… Спросив блюдо scampi[15] и бутылку Valpolicella[16], я, после того как проглотил несколько нежных креветок и запил их двумя-тремя стаканами шипучего вина, почувствовал, что пришел в состояние полного душевного равновесия. Я уже давно отвык от этого ощущения и приписал это возвращению в мирную атмосферу Венеции. Не поступил ли я правильно, попросив приюта у гостеприимного и тихого города?
Эти мысли занимали меня вплоть до момента, когда я расплатился и слуга приблизил ко мне candela[17], чтобы я мог закурить свою Virginia, из которой я предварительно выдернул соломинку. После первых затяжек я посмотрел на часы. Пора было по вымощенным calli двинуться к Кармини и палаццо Альтиненго. Я поднялся и отправился в путь. Пройдя Сан Фантино, Сан Маурицио и Кампо Морозини, я достиг Моста Академии, откуда открывается величественная перспектива на Большой Канал.
Я слишком хорошо знаю этот вид, и все же всякий раз он вызывает во мне восхищение. Я никогда не могу без волнения смотреть на благородную кривую, описываемую этой водной аллеей. Такое же чувство и сейчас столь живо охватило меня, что, лишь сделав над собой усилие, я мог заставить себя продолжать путь. Я добрался до одного из любимых своих кварталов, по узким «calli» и тихим «fondamenta»[18] которого я в былое время часто бродил. Но в тот день я не был расположен к спокойным блужданиям. Какое-то нетерпение толкало меня скорее добраться до палаццо Альтиненго, указанного Прентинальей. Поэтому я избрал кратчайший путь, ведущий к церкви Кармини.
Оттуда мне уже нетрудно было отыскать и Фондамента Фоскарини. Они расположены по каналу Санта Маргерита и начинаются в виду церкви. Это узкая лента набережной вдоль парапета, к которой примыкают довольно ветхие и убогие на взгляд дома. Два здания выделялись из числа других. Они, видимо, были когда-то дворцами, а теперь, полуразрушенные и утратившие старинное великолепие, сдавались в наем по частям. Одно из них, принадлежавшее Фоскарини, дало имя набережной; другое, меньших размеров, но столь же пострадавшее от времени, было палаццо Альтиненго. Эта постройка XVIII века имела три этажа над mezzanino. Сероватая штукатурка, покрывавшая фасад, местами облупилась, но прекрасные архитектурные линии и гармоническое сочетание окон и пузатых балконов напоминали о том, как должно было когда-то выглядеть это здание. Впереди него было нечто вроде портала с колоннами, украшенными каменными вазами. От одной из колонн шли звонки во все этажи дома. У звонка, проведенного на антресоли, была надпись с именем синьоры Вераны.
Прежде, чем потянуть за железное кольцо этого звонка, я отошел до самого парапета, чтобы оглядеть еще раз палаццо Альтиненго, в котором, следуя указаниям Прентинальи, мне предстояло поселиться. Только на окнах mezzanino белели бумажные полоски — знак того, что помещение сдается в наем. В остальных этажах, по-видимому, жили. Один из балконов был завешен шторами цвета охры; на другом горшки с цветами были подвешены в чем-то вроде салатных корзин. Запертые ставни mezzanino были выкрашены зеленой краской, сильно полинявшей. Общий вид жилья, убогий и малопривлекательный, свидетельствовал о большой ветхости его, но я доверял вкусу моего друга Прентинальи и потому решительно дернул за звонок, который должен был поставить меня лицом к лицу с синьорой Вераной и открыть мне доступ в палаццо Альтиненго.
Заскрипела проволока, после чего раздался звон колокольчика, отдаленный, надтреснутый. Я подождал с минуту. Никто не являлся. Так как мне не отворяли, я позвонил снова. Никакого ответа. Синьора Верана, видимо, была глуховата. Я отступил на несколько шагов назад и снова поглядел на фасад здания. Солнце, только что бывшее за тучей, сейчас, ярко осветив дом, обнажило всю его дряхлость и убожество. Но это не только не оттолкнуло, но, напротив, странным образом привлекло меня к нему. Я внезапно ощутил очарование расшатанного и заброшенного строения, очарование неизъяснимое, но которое я все же пытался себе растолковать. Этот палаццо Альтиненго был одновременно таким благородным и жалким, таким изъязвленным и мрачным! А какая тишина кругом! Площадь перед церковью Кармини была пустынна. На мосту — ни души. На канале тихо стонали две пустые, укрепленные цепями барки. В воде яшмового цвета плавали срезанные листья овощей. На всем этом была печать смирения и таинственности, — самая подходящая рамка для старого полуразрушенного дворца, который, казалось, готов зашататься на своих изъеденных временем сваях! Нет, я не поселюсь ни в каком другом месте в Венеции, несмотря на то, что синьора Верана упорно не хочет отзываться. И еще раз позвонил, и опять безрезультатно; наконец, в раздражении, я дернул за кольцо звонка, ведущего в другой этаж. Не беда, если потревожу жильцов!
