На этот раз мне посчастливилось, потому что на одном из пузатых балконов из-под желтой полотняной шторы выглянул старик. С высоты этой импровизированной трибуны он объяснил мне, что синьора Верана сейчас в Местре, но завтра утром она без сомнения вернется. Это сообщение меня успокоило; я решил, что до завтрашнего утра никто не снимет помещения, которое, не знаю почему, я уже считал своим. Но оно и разочаровало меня, ибо мне хотелось немедленно проникнуть в палаццо. Такая стремительность меня самого несколько удивила. С тех пор, как меня постигло горе и начались мои страдания, с тех пор, как жизнь превратилась для меня в ряд событий, лишенных интереса и безразличных в своей повторности, я в первый раз испытал определенное желание.
Я был бессилен перед фактом отсутствия синьоры Вераны, уехавшей в Местре; и в то же время я не мог без конца стоять у запертой двери, тем более, что небо снова омрачилось, и тучи, до сих пор рассеянные, сгустились и затянули его туманной завесой. Бросив последний взгляд на палаццо Альтиненго, я пошел наугад по соседним «calli», размышляя о странном интересе, внезапно возникшем у меня к этому полуразрушенному дворцу, куда послал меня указующий кабалистический жест моего друга Тиберио Прентинальи, большого специалиста по найму помещений и великого знатока таинственной Венеции. Несколько капель дождя вывели меня из раздумья, в которое я был так долго погружен, что и не заметил, как оказался на порядочном расстоянии от Кармини, рядом с церковью, посвященной Сан Джованни Деколлато[19] на венецианском диалекте Сан Зан Дегола. Я вспомнил, что нахожусь в нескольких шагах от Городского Музея. Почему бы мне не зайти туда, чтобы переждать ливень? Если дождь затянется, vaporetto[20], делающий остановку на Фондако деи Турки, где находится Музей, довезет меня прямо до площади Сан-Марко.
Вся старая Венеция оживает в залах этого музея. Когда-то я провел много часов, рассматривая тысячи предметов, совокупность которых дает верное представление о старинных венецианских нравах: эстампы, оружие, ткани, костюмы, мебель, книжные переплеты. Но в этот раз, окинув беглым взглядом главную галерею, где среди трофеев и знамен помещен портрет Морозини Пелопонесского, я с внезапной поспешностью направился прямо к витрине, где не раз любовался когда-то маленьким бюстом венецианского патриция, о таинственном бегстве которого мне накануне рассказал Прентиналья. Я подошел к ней с большим любопытством. Место, где стоял бюст, было пусто, но все предметы, окружавшие бюст, были там по-прежнему. Те же, как и тогда, фаянсовые вазы из Бассано и Новы, те же чашки белого фарфора, украшенные миниатюрными пейзажами с позолотой. Отсутствовал лишь один таинственный патриций с загадочной улыбкой. В чьи руки попал он? И почему похититель среди стольких ценных предметов, наполняющих музей, выбрал именно этот? Что могло побудить к такому своеобразному воровству?
Ибо, конечно, здесь имело место воровство, и Прентиналья напрасно пытался меня мистифицировать своими сказками. Но какие же были для этого у него мотивы? Я слегка досадовал на него за нелепую болтовню. Он считал меня очень легковерным, но я совершенно не был расположен позволить смутить себя подобной чепухой. Воровство показалось моему другу Прентиналье слишком простым объяснением, и он заменил его другим, которое было приятнее его воображению. Но это воровство, даже просто как воровство, было любопытным, ибо побуждения, в которых скрывалось какое-то определенное желание, оставались непонятными. Не прибегнул ли к такому средству какой-нибудь пылкий коллекционер, чтобы завладеть этим занимательным произведением? Но какое отношение могло все это иметь к сверхъестественным происшествиям, которые, по словам Прентинальи, разыгрывались в Венеции и к которым я относился весьма недоверчиво?
Размышления мои были прерваны раздавшимся подле меня кашлем сторожа. Долгое мое пребывание перед витриной привлекло его внимание. Без сомнения, на обязанности этого человека лежало наблюдение за посетителями, а мой вид должен был показаться ему подозрительным. Как бы от избытка усердия он не вздумал меня задержать! Это скомпрометировало бы меня в глазах синьоры Вераны, к которой я должен был завтра отправиться; таким образом коварный венецианский дворянин сыграл бы со мной злую шутку. Но я ничего не сделал, чтобы заслужить его недоброжелательство. А то что он вообще был коварен, он достаточно доказал уже своим таинственным исчезновением, и не было надобности еще в других деяниях.
Подобные мысли забавляли меня, в то время как я пешком возвращался в свой отель. Я продолжал думать о том же и вечером, после обеда, сидя в кафе Флориан.
