Плохое самочувствие и привлекательность первых жарких осенних каминов побуждали меня еще более обычного сидеть дома. Если я и выходил, чтобы позавтракать в ресторане, то отправиться второй раз под вечер ради обеда я уже не мог себя заставить. Я предпочитал доставать из шкафа кое-какую провизию, заготовленную по моему распоряжению синьорой Вераной и импровизировать на уголке стола легкую пищу. Таким образом, я покидал не более одного раза в день палаццо Альтиненго и часто при этом не добирался даже до площади Сан-Марко, а удовлетворялся маленькой ближней тратторией, что сокращало время моего отсутствия и позволяло быстро возвращаться в палаццо.
Именно во время этих отлучек, столь кратких, чаще всего возобновлялось мое недомогание, о котором я говорил; но смутная тоска, сопровождавшая его, тотчас же ослабевала, лишь только я приближался к дому. Часто я почти бегом добирался до Кампо Санта Маргерита и до Кармини. Стоило мне завидеть полуразрушенный фасад палаццо Альтиненго, его пузатые балконы, ставни без створок, окна с позеленевшими стеклами, портал с двумя колоннами, увенчанными лепными вазами, как припадок ослабевал. И однако же ничто не звало меня в этот дом. Меня не ждали там ни дружеская улыбка, ни лицо любимой, ни шаги близких, ни чей-либо дорогой голос, ничего такого, что обычно нас встречает, когда мы возвращаемся домой. Никакие воспоминания не обитали в полупустых комнатах этого жилища, случайно ставшего прибежищем моего меланхолического одиночества. И, несмотря на это, я торопился вернуться туда, как только тоска начинала гнать меня с узких венецианских переулков, некогда столь мной любимых. Я там искал приюта, с бьющимся сердцем и отяжелевшими ногами.
Это повторялось настолько часто, что я стал стараться не подвергать себя такой опасности. Мало-помалу я отказался от обедов в траттории, и с той поры повел существование совершенного затворника. Окончив утренний туалет, я покидал свою комнату с мифологическими медальонами и мозаичными гирляндами и располагался в лепном зале. Синьора Верана разводила огонь в камине желтого мрамора. Длинные поленья были сложены на мозаичном полу в достаточном количестве, чтобы поддерживать пламя в течение дня и части ночи; ибо по вечерам я засиживался там долго. Время проходило в нескончаемой мечтательности, среди которой я забывал бег часов. Синьора Верана была единственным существом, нарушавшим мое одиночество; но я почти не замечал ее присутствия. Я никого не принимал у себя, в палаццо Альтиненго. Прентиналья и лорд Сперлинг не возвращались; без сомнения, они все еще путешествовали в Сицилии. Прентиналья ни разу не дал мне знать о себе. Все же порою раздавался звонок. Почтальон от времени до времени приносил мне письма из Парижа. Я не мог не сообщить своего адреса моему врачу, доктору Ф., и двум-трем друзьям. Почтальон опускал письма в предназначенную для этой цели корзину, которая висела на конце веревки, спущенной из окна моего вестибюля на маленький дворик, — венецианский обычай, которым я тоже пользовался.
В общем, я довольно хорошо переносил свое почти абсолютное одиночество, обусловленное моим затворническим существованием в палаццо Альтиненго. Впрочем, если бы даже здоровье и позволяло мне посещать то место Венеции, «где все встречаются», именно площадь Сан-Марко и ее кафе, как я делал это в течение первых недель пребывания, — одиночество мое мало бы нарушилось. Я всегда избегал в Венеции завязывать знакомства. Мое общение ограничивалось там Прентинальей и лордом Сперлингом. Что до парижских знакомцев, то время года в достаточной мере от них меня ограждало. Парижане — сентябрьские гости. В половине октября даже самые упорные из них уезжают. А в ноябре Венеция вновь становится всецело венецианской.
Я, конечно, воспользовался бы этой безопасностью, если бы душевное и телесное состояние мое было иным. Я наслаждался бы переулками, площадями и каналами города, а также лагуной, со всей прелестной и меланхолической их красотой, столь пленительной в позднюю осень. Я хранил много бесценных воспоминаний о таких днях, и мне приятно было бы вновь пережить их. Я достаточно знаком был с Венецией, чтобы знать, насколько неисчерпаемы ее разнообразные наслаждения. Я знал, что в ней самое великолепное и самое интимное, знал все ее прославленные места и сокрытые уголки, весь ее блеск и все ее тайны. Но сейчас я еще не чувствовал в себе сил вновь отдаться былым впечатлениям. Немного позже, думал я, быть может, я смогу вернуться к менее замкнутому существованию.
А пока что, не являлось ли для меня самым лучшим — не покидать вовсе дворца Альтиненго?
К чему совершать эти бесцельные прогулки, неизменно кончающиеся приступом бесконечно мучительной тоски? Не лучше ли проводить дни около пылающего камина, читая или предаваясь мечтам в этом причудливом и прелестном зале, где тишина нарушалась лишь потрескиваньем дров или неясными, еле уловимыми звуками, — таинственными признаниями, загадочной речью этой тишины?
