Свеча эта помещалась как раз справа от ложной двери. Едва я сделал шаг вперед, как заметил нечто необыкновенное. Я, как всегда, увидел в зеркальном отражении весь лепной зал. Я видел панно, канделябры, камин, мебель, — я не видел только самого себя. Зеркало, дававшее отдаленный, но точный образ всех окружающих вещей, не отражало лишь моего собственного.
Изумление, вызванное во мне этим своим отсутствием, на минуту приковало меня к месту; затем я сделал еще шаг вперед. В отраженном зале меня по-прежнему не было. Я подошел еще ближе, пока не коснулся стекла рукой. В нем не отразились ни рука моя, ни лицо, ни тело. Зеркало считалось со мной не больше, чем если б я стал тенью, бесплотной, прозрачной, нематериальной. Видно было лишь блестящее, причудливое убранство, среди которого я был непризнанным гостем.
И все же я был живым, несомненно, живым. Я дышал, двигался. Это не был сон. Я, именно я стоял перед стеклянной дверью, в которой я прежде много раз видел свой образ среди предметов, со всей точностью отраженных в ее далеких глубинах. Я был все тем же, и ничто не изменилось вокруг меня. Свечи горели в канделябрах, в камине пылал красный огонь. Палаццо Альтиненго был все тем же палаццо Альтиненго, и Венеция — прежней Венецией. И однако же, мне приходилось сознаться, что я внезапно стал существом исключительным, и что этот день, до той минуты мне казавшийся совершенно обыкновенным, ознаменовал мой переход в парадоксальное существование, — как если бы эта зеркальная дверь явилась эмблемой магических врат, чрез которые вступают в мир таинственный и непостижимый, врат, у порога которых стоял сейчас я, не подозревавший до сей минуты, что мне предназначено подобное.
И в самом деле, я нимало не был подготовлен к тому, чтоб стать для самого себя фантастическим существом. Никогда не подумал бы я, что со мною может случиться нечто такое. Мой ум никогда не отличался любопытством к сверхъестественному. В моей жизни никогда не бывало ничего чудесного, в обоих смыслах этого слова… Мои радости, печали, занятия были всегда самыми обыденно человеческими, и вот — я вдруг превратился в героя арабских сказок!
Такое превращение должно бы было вызвать во мне глубочайшее изумление. Напротив того, я отнесся к нему без всякого волнения, а с таким спокойствием и равнодушием, какие были бы понятны, если бы описанный случай был единичным и его можно бы было объяснить минутным оптическим обманом. Но дело обстояло не так. Явление продолжало повторяться при обстоятельствах настолько тождественных, что приписать его случайной иллюзии было невозможно.
На следующий день утром, как только я встал, первой моей заботой было пойти заглянуть в зеркало, которое накануне так странно отказывалось дать мое отражение. Оно послушно предъявило мой образ в своей зеленоватой глубине. Произведя этот опыт, я вернулся к обычному распорядку дня и только попросил синьору Верану приобрести для меня маленькое ручное зеркало, которое она и принесла мне после завтрака. После ее ухода я продолжал читать и мечтать подле камина, изредка бросая взор на магическую дверь. Каждый раз я себя там видел. Постепенно стало смеркаться, и настал час, когда я зажигал свечи. Я не спеша занялся этим. Таким-то образом я обошел весь зал и затем вернулся к «двери». Ее зеркальная поверхность отражала пустой зал.
Три вечера подряд я повторял опыт. В продолжение дня большое зеркало принимало мой образ, но по вечерам отвергало его. Однако, ручное зеркальце, купленное мне синьорой Вераной, вело себя иначе. Оно никогда не отказывалось отражать меня. Итак, причиной явления не был обман зрения. Но от этого оно становилось еще более странным. Почему именно, как только наставал вечер и загорались свечи, стеклянное панно ложной двери повторяло каждую подробность из окружавших меня вещей и лишь мне одному в этом отказывало? Почему такое исключение из физического закона, исключение, которое не могло иметь иной причины, кроме некоей таинственной воли, остававшейся для меня непостижимой?
Лишь на четвертый вечер я начал понимать, что собственно происходит. В этот четвертый вечер к явлению, которое я в точности описал, присоединилось другое, еще более странное. Как и в предшествующие вечера, я, зажегши свечи, сел в кресле у камина. Я оставался так некоторое время, зажав голову руками, как вдруг нечто в роде инстинктивного любопытства известило меня, что сейчас случится что-то интересное. Что именно, я не мог себе сказать, но у меня явилось отчетливое предчувствие, столь отчетливое, что взор мой устремился на зеркальную дверь в уверенности, что там-то и произойдет предчувствуемая мною неожиданность.
