Я не ошибся: в глубине лепного зала в отражении выступал облик, пока еще неясный и туманный, но только не мой, ибо он двигался, в то время как я стоял на месте. Эта человеческая фигура замещала мой отсутствующий образ; я это понял еще лучше, когда она начала проясняться. Постепенно образ стал настолько отчетливым, что я мог различить человека, представшего мне. На нем были длинный плащ и короткие штаны, а на голове поверх парика треуголка, но лица еще не было видно. Его словно заволакивало облако, в то время как все остальное, сероватого оттенка, обрисовывалось с достаточной четкостью. Человек стоял в позе некоторой нерешительности. Он похож был на путешественника, возвратившегося домой после долгого отсутствия. Внезапно он сделал движение, поднеся руку к лицу. Тогда я увидел, что то, что казалось мне раньше облачком, было одной из карнавальных масок, какие в старину употребляли венецианцы; но еще прежде, чем он снял ее, я угадал, кто был мой ночной посетитель. Не должен ли я был и в самом деле поджидать его появления, возвещенного столькими знаками? С первого же вечера по моем прибытии в Венецию, когда я сидел «под китайцем» у Флориана, слушая рассказы Прентинальи, — не бродил ли он уже вокруг меня? Не он ли захотел, чтоб я поселился в его собственном дворце? Не он ли сам открыл мне свое имя? Не меня ли избрал он среди всех других, чтобы явить мне свое существование? Все это я так глубоко ощутил в тот день, что уже не испытал никакого удивления. Не было ли справедливо ему вновь вступить в обладание прекрасным лепным залом? Мне оставалось лишь низко поклониться ему и сказать: «Привет нам, Винченте Альтиненго, привет вам! Добро пожаловать в ваш собственный дом!» Теперь, когда он снял маску и лицо его стало ясно видным, не могло уже оставаться никакого сомнения. Винченте Альтиненго был очень похож на оба свои изображения — в бюсте и на портрете. Передо мной стоял поистине Винченте Альтиненго, в глубине зеркала, где его образ вытеснил мой. Это он стучал ногами по мозаичному полу с крапинками перламутра, он, лишенный красок, невесомый, почти еще нематериальный; и его присутствие казалось таким и простым и естественным, что я и не старался понять его смысл и таинственную цель.
Винченте Альтиненго появлялся в зеркале высокой двери не каждый вечер в одинаковом виде. Он всякий раз дожидался часа, когда я зажигал свечи, но представал предо мною не всегда в табаро, с треуголкой на голове и с лицом под маской, как в первый раз. Иногда он сидел, опершись локтем о стол; иной раз стоял у окна и как будто смотрел на улицу. Довольно часто случалось ему прохаживаться вдоль и поперек зала с видом человека, погруженного в размышления. Это разнообразие положений было не единственным новым явлением. Происходило еще другое изменение, которое сказывалось с каждым днем все сильнее. Именно, мало-помалу стала меняться степень плотности образа. Вначале, как я сказал, тень Винченте Альтиненго казалась чем-то нематериальным, невесомым, и притом была бесцветной, туманно-сероватого оттенка; но вскоре мне начало представляться, что она приобретает вес и становится более вещественной. В то же время она стала окрашиваться в цвета все более реальные, пока еще очень бледные, но уже заметно различавшиеся между собой. Винченте Альтиненго, по мере того, как происходило это изменение, все менее и менее начинал походить на призрак. По истечении некоторого времени я уже мог различать оттенки тонов его одежды и характер материи. Лицо и руки понемногу становились как у живого.
Я с интересом следил за этим. С любопытством и вниманием, ставшими уже привычными, я рассматривал своего ночного приятеля. Я наблюдал, как он прохаживается в глубине высокого зеркала. Он жил в своем одиночестве, как и я в моем; мы пребывали лицом к лицу, и лишь тонкая пластинка стекла разделяла два мира нашего обоюдного одиночества.
Такое положение вещей продолжалось некоторое время. Меж тем, появления Винченте Альтиненго, в начале весьма краткие, становились все более продолжительными. Часто, при своих первых приходах, призрак с некоторым трудом принимал обличье и, достигши предела возможной для себя ясности, он рассеивался постепенно, тускнея прежде, чем исчезнуть. Теперь он гораздо быстрее приобретал облик реальности и сохранял его до той самой минуты, когда начинали гаснуть свечи.
Хотя я и быстро освоился с моим своеобразным посетителем, все же предо мной вставал один вопрос. Замечал ли Винченте Альтиненго мое существование? Мог ли он меня видеть так же, как я видел его? До сих пор ни один признак не позволял мне предположить подобное, но настала минута, когда стало возможным полагать иначе. В тот вечер Альтиненго прохаживался, заложив руки за спину; вся его фигура в тот вечер была видна особенно отчетливо. Внезапно он остановился, резко повернулся в мою сторону, сделал жест удивления и затем продолжал прогулку; но заметно стало, что он озабочен. Ясно было, что Альтиненго что-то смутило, и что, быть может, причиной его смущения был я.
