— А как ходить с ней?
— Ногами. Как пингвин. Зажимайся крепче. Вон койка тебе, иди спи.
Спать хотелось, очень. Но ведь там — ребенок! Девочка поковыляла за сестрой.
— Ну что, Васильевна, калия хлорид? — усталым голосом спросил злющий врач.
— Вроде кювезу в родилке починили… — непонятно отозвалась сестра.
Врач насупился, помолчал, потом сказал:
— Тогда помой его, что ли…
— Это девка.
— Один хрен. Я пойду позвоню. Если возьмут в кювез…
— Чего им не взять-то.
— Да он, наверное, помер.
А мама будущей Магдалины пока сидела на корточках, отклячив жесткий тряпочный хвост из-под драной больничной сорочки, и восхищенно рассматривала малыша.
Был он лысый, гадкий, очень маленький — с худую курицу, блестящий и черный, смазанный чем-то белым, похожим на воск. Только ножки и жопка — почти нормальные, желто-красные. Он лежал, зажмурясь, и лениво царапал стенку таза — там, где откололась эмаль. А на пальцах у него были настоящие длинные ноготки!
Все врали про то, откуда получаются дети.
Врали и в школе, и дома, и во дворе. Никаких тут нет ни тычков, ни тычинок, ни глупостей, просто однажды тебе дается награда — пока непонятно, за что. У многих женщин так получается: каждый день ходишь в туалет, как обычно, а однажды — ребенком. Но есть условие — сначала надо пройти через смерть. И тут девочке начало казаться, что она не так уж орала, что она почти что терпела — и именно за это получила подарок.
Вот оно что! Детей дают тому, кто старается быть хорошим, раскаивается в ошибках и терпит. Поэтому так уважают матерей, говорят, что «мама» — это слово святое. Если женщина смогла вытерпеть и не очень испугаться — ей дают малыша. А девочка, если честно, вела себя не очень прилично, поэтому ребенок страшненький, черный и крошечный — на все ее дрянное терпение.
Если бы она не пикнула, был бы красивенький, белый и в кружевах. Но она же не знала! Если б ей сказали, что это надо для ребенка, то, конечно, она постаралась бы — вела бы себя тише воды, ниже травы… В ней шевельнулся кусочек обиды на маму за то, что не предупредила: ведь мама уж точно знала… Но тут же поняла: если предупредить, каждый будет терпеть, в этом и смысл — в испытании. И успокоилась.
— Умер? — спросила сонная лохматая тетка в махровом халате, заглядывая из коридора.
Девочка прислушалась. Пригляделась. Малыш лежал тихо-тихо. Тетка с брезгливостью и любопытством смотрела в грязный таз.
— Все в порядке, сдох, — подтвердила она.
Малыш не шевелился, молчал.
И вдруг скребнули ноготки, еле слышно.
— Живой, — прошептала мать будущей Магдалины.
— Все у нас через задницу, — зевнула тетка, — ничего не умеют. Не смотри на него — привыкнешь.
Привыкнешь! Разве к такому можно привыкнуть? Она — мама. Это — настоящий малыш.
— Да что ж ты сидишь здесь, блудня! Иди уже спать. — Медсестра ухватилась за таз. Девочка потянула его к себе. Старуха зорко глянула на нее, повела бородой, сказала ласково: — Я только помою.
— Я сама.
— Ты же пока не умеешь. Тебе спать надо, иди, я все сделаю.
Девочка неуверенно разжала пальцы.
Она побрела, придерживая руками тряпочный хвост, все сильнее чувствуя усталость, к «своей» кровати в углу коридора.
Много-много дверей, за ними все спят, и в другом корпусе спят — не светятся окна, и город весь спит, и где-то дома — далеко — спят папа с мамой, только она не спит, а глаза-то закрылись. Тихо, потрескивают длинные коридорные лампы. Да еле слышны вдалеке голоса врача, медсестры, шум воды и лязганье таза.
Девочка провалилась, засыпая, в сетку железной кровати, не замечая ни застиранных кровавых пятен, ни дыр на белье. И уже за границей сна вдруг отчетливо вспомнила: именно этот таз с большими написанными краской буквами «ГО» именно эта сестра пронесла мимо нее перед тем, как девочке сделали клизму. И плеснула из него в унитаз!
Но ведь в больницах не убивают детей, их лечат. А главное — она жива и у нее теперь есть свой малыш.
— Как бы не так! — сказала мама. — Как бы не так!
Она сидела на кровати напротив и уверяла, что никакого ребенка нет и не будет. Но ребенок был — он лежал ночью в тазу и шевелил пальцами, точно.
И вот мама говорит, что никакого младенца нет, а если дочь настаивает на обратном, то и дочери у нее нет.
— Как это? — девочка осмотрела себя в изумлении. — Как это: меня нет?
— Ты есть. Но, если будешь кобениться, ты мне не дочь.
Получалось: если девочка не откажется от своего ребенка, ее мама откажется от своего ребенка. Непонятная формула.
— Тем более тебя никто и не спросит. Не твоего ума дело. Вылечишься, мы заберем тебя из больницы, и все забудут об этой истории. — Мамин голос неожиданно потеплел.
— Как это? — тупо переспросила девочка.
— В кого же ты такая идиотка?! Кудахчешь как курица.
— Но это мой ребенок, — сказала девочка упрямо — так, как дети говорят: моя машинка, моя кукла. — Мой.
— Ты, я смотрю, оборзела вконец. Много думаешь о себе.
