— В задницу! — Врач попер на мальчишку грудью, большой, широкий, на худого и хлипкого. — В задницу себе зонтик засунь! И раскрой его! Понял?! А потом приходи. А потом приводи! Вот таких! — За руку парня держалась зареванная девушка, крошечная, как собачонка, она тряслась и скулила: «Паша-паша-паша…»
— Что — «Паша»?! — Парень толкнул ее так, что девушка чуть не упала, просеменив ногами по полу. — Думать надо было, коза! Девки все сами знают, что делать, чтоб этого не было! А ты…
— Ты сам козел, — сказал врач спокойно. — У нее же детей потом не будет. У нас же скоблят по живому, на новокаине, ты, паскудник, сам думай башкой.
Парень дернулся и потащил свою девушку, которая уже боялась скулить, а только пригибалась на каждом шагу, как от пощечины.
Злющий врач погрозил им вслед кулаком и хлопнул дверью.
Девочка постояла в темноте, послушала. Красивый голос в ней продолжал напевать, тихо-тихо. Она вдруг подумала, что у врача, хоть он и злой, мог быть такой же голос, если б он пел.
Девочка осторожно открыла дверь кабинета, заглянула внутрь. Врач плакал зло: вытирал слезы ладонью, ворчал, грозился, всхлипывал, и слезы у него текли и текли.
— Идиоты, — шептал он. — Идиоты, кретины! Как же можно так жить, дурачки, бедолаги?..
Девочка обычно боялась, когда взрослые плачут, но сейчас не испугалась и не удивилась, вошла уверенно, погладила врача по мокрой руке.
— А, — сказал он, — это ты? Вот странно, что ты сегодня пришла, — мы как раз твою девку из кювеза достали. Чудо-ребенок, — представляешь, уже дышит сама. Завтра отдавать ее думали.
— Спасибо.
— А что спасибо-то? В дом малютки. Тоже мне радость. — Злющий врач не плакал, а говорил, как обычно, сердито.
Мать будущей Магдалины попросила:
— Можно девочку посмотреть? Пожалуйста.
Врач велел:
— Сиди здесь, ничего не трогай.
Над столом с телефоном висел календарь, на нем красивая женщина с распущенными волосами стояла на коленях, смотрела вверх, приложив руку к груди. На ней была такая же рваная сорочка, как у всех женщин в отделении. «Кающаяся Мария Магдалина, Тициан», — прочитала девочка. «Магдалина!» — пропел голос внутри.
Доктор принес младенца. В чепчике! Маленький чепчик — на кулак и то еле налезет, а в нем — живое лицо, желтое, в невесомом пуху, светится мягко и пахнет, как солнечный заяц. Подбородка нет — просто щеки стиснуты завязками чепчика. Глаза закрыты, ресницы длиннющие: девочка. Спит и губами во сне шевелит, как будто сосет.
«Как же хорошо, как правильно, что столько дней я терпела эту дурацкую боль! — осторожно подумала мама будущей Магдалины. — И теперь все отлично с младенцем — это самый красивый ребенок на свете».
— Магдалина, — сказала она вслух. — Я назову ее — Магдалина.
— Слишком претенциозно, — сказал врач.
— Да, — важно кивнула мать Магдалины. — Я тоже так думаю.
Она спустила рваный ворот сорочки с плеча, обнажив то, что стало с недавнего времени грудью, и попыталась засунуть сосок девочке в рот. Та повела вялыми губами — и все. Тогда маленькая мать Магдалины — и ведь никто ее не учил! — надавила резко пальцами на сосок, тихо смеясь, брызнула молоком младенцу в лицо. Потом — еще раз, уже прицельнее; девочка поморщилась, почмокала, почмокала, пробуя, и неожиданно сильно схватила сосок. И всю душу из матери вынула — с корнями, протащив по всем жилочкам, от макушки до пяток, по протокам новорожденной груди. Больно и так радостно, что даже страшно. Мама Магдалины вскрикнула, засмеялась от неожиданной боли и разревелась от радости.
— Посмотрите, какая чудесная девочка, — сказала она врачу, шмыгая носом. — Когда смотришь на нее, обязательно улыбаешься.
Злой врач покосился на сосущего младенца, не улыбнувшись. Нахмурился:
— Вот что, иди-ка к себе.
Рано-рано утром малышей привезли на кормление. Еще издали заслышав грохот каталки и нестройное злое мяуканье голодных младенцев, мама Магдалины помчалась мыть в туалете грудь. Уселась поудобнее, подложив под спину подушку, завязала волосы вафельным полотенцем — у других, она видела, были косынки, сложила руки, в которых дрожало уже предвкушение сладкой тяжести детского тельца.
Женщины набежали к каталке, теснились, кудахтали, хлопотали и наконец разошлись все, умильно воркуя. Нянечка поставила пустую каталку к стене.
— А мне? — спросила мать Магдалины. — Мне уже тоже можно. Точно-точно, спросите там у врачей.
Нянечка, уточнив фамилию девочки, ушла в детское отделение.
Ее не было долго — не было, не было, и наконец она появилась. Положила девочке на колени тугой шевелящийся сверток и отправилась по палатам собирать других малышей.
Маленькая Магдалина поела, не открывая глаз, и уснула. Ее мама попыталась нащупать пятками тапки, не нашла, встала так, босиком. И пошла осторожно, не отрывая глаз от спящего личика, всеми руками чувствуя, какой же легкий младенец.
В пустом коридоре висел еще сумрак. Как музыкальный треугольник, позвякивали шприцы, которые выкладывала на стерилизатор сестра в процедурном. Тихо было в подвале. Под лестницей шептались, но, пока девочка с младенцем проходила мимо, примолкли.
