— Пусть лезут под потолок те, кто до сих пор сидел у очага или попивал винцо в подвальчиках Тбилиси, а мы, шариатисты, воевали и заслужили почетное место…
— Ишь ты, — заворчал Астемир, — и мы пахали!
— Видит аллах, — воздел к потолку руки Давлет, — я бы на твоем месте, Астемир, не пропустил этого мимо ушей. Кто говорит, что объездчику Баташеву нет места в этом зале?
— Татам где садиться? — слышались опять крики. — Эй, дорогу татам! Почему они позади шариатистов?
— Куда претесь? Вас-то не ждет вареная баранья голова!
Один из татов, чернобровый и низкорослый, подцепил к поясу длинную саблю, она волочилась за ним и путалась под ногами. Наконец толпа протолкнула и этого с его саблей, и других татов, и шариатистов с недовольным Батоко, и Астемира Баташева со спутниками в актовый зал училища.
Объездчику Астемиру вспомнился актовый зал той гимназии в Ростове, где по прихоти судьбы он служил сторожем. Здесь зал был поменьше, но тоже очень красив — с высокими и широкими узорчатыми окнами и лепными украшениями на потолке.
Зал гудел, слышался звон оружия и шпор, сильно пахло шерстью и тем неистребимым духом, какой свойствен людям, почти не слезающим с седла.
В глубине на невысоком помосте стоял длинный стол, забрызганный чернилами, поблескивали графин и большой звонок, при виде которого у Астемира екнуло сердце. Это был такой же звонок, каким Астемир возвещал в ростовской гимназии о конце переменки и начале урока. Все это будоражило в Астемире его давнюю, заветную мечту — стать учителем кабардинских детей, все это было дорого его сердцу…
К столу были придвинуты стулья, на помост всходили один за другим по-разному одетые люди и занимали места. Там сидел Матханов, поблескивая стеклышками пенсне. И вдруг снова радостно забилось у Астемира сердце: он увидел входящих на помост — кого бы вы думали? — Эльдара и Степана Ильича, внимательно оглядывающего зал. Астемир, конечно, знал, что увидит здесь своих друзей, и все-таки это случилось как-то неожиданно…
В ту же минуту в проходе между рядами показалось несколько человек, увешанных оружием, быстро и уверенно направлявшихся к столу президиума.
Подобно тому как Матханова окружали его сподвижники, так и эти хорошо одетые и вооруженные люди шли за широкоплечим и плотным мужчиной с коротко подстриженными черными, широкими усами на смугло-коричневом лице монгольского типа.
— Люди Инала! — послышались возгласы.
— Валлаги! Это сам Инал! Да поразит меня тха!!
— Инал!.. Инал!.. — неслось из конца в конец.
И, так как все хотели видеть Инала Маремканова, человека, который один только и мог оспаривать у Матханова первенство, доверие народа, умел лучше других истолковывать не коран, а смысл великих и грозных событий, властно охвативших Кавказ, — так как все хотели видеть этого человека, делегаты начали вставать со своих мест и вскоре на ногах был весь зал.
Кто-то крикнул по-русски «ура». Его поддержали. В другом конце зала послышалась «Оредада». И вот уже крики, хлопки в ладоши, как на танцах, сотрясли зал. Какой-то женский голос требовал:
— Повернись лицом сюда, сынок!
Дел Баляцо надрывался больше других:
— Инал! Послушай нас, Инал! Мы, делегаты, за Эльдара и за Степана Ильича!
Как будто радость народа, встречающего лучших своих сынов, так уж и требовала в эту минуту имен и уточнений!
Но вот кто-то позади Астемира громко сказал:
— Умолкните, люди! Остановись, светило!
Значение этих слов было понятно каждому: и Астемир и все в зале вспомнили, что Инал с Казгиреем кровники. «Остановись, светило, кровник сошелся с кровником».
Но для того ли должны умолкнуть люди и померкнуть солнце, чтобы обнажились клинки? Не лучше ли замолчать глупым, чтобы услышать, что скажут умные?..
Все, все в мире изменялось!
Тут не было сведе́ния кровных счетов; не было ни ущемления, ни торжества отдельных людей, а только общее ликование, именно ликование самого народа.
Люди не умолкли. И пусть еще не всем и не все было понятно. Пусть одновременно с возгласом: «Слава Иналу!» — послышался голос чудаковатого Баляцо, пекущегося о признании своего земляка, и чей-то другой голос возгласил о встрече кровников, а голоса шариатистов слились в один стон, как будто здесь было не собрание делегатов, а поле боя и, как в давние времена, мусульмане двинулись в рукопашную схватку с предсмертной песней, с именем аллаха на устах… Было и то и другое, но главное состояло в том, что гремел голос народа. Народ предстал перед своей судьбой. Окончательно устанавливался его путь, твердо и бесповоротно.
Это чувствовал Астемир. Его не смущало, что кровники Инал Маремканов и Казгирей Матханов встретились за одним столом, не озадачило и то, что такие люди, как Степан Ильич, в которых в это необыкновенное время простой народ привык видеть самых нужных, самых верных друзей, хоть и были тут на почетном месте, но все же не казались самыми главными.
Общий смысл происходящего в зале был гораздо значительнее, чем просто признание Инала Маремканова народным вождем.
