Ли Меллон осторожно крутил сигарету. Привычка сидеть, прислонившись к деревянной стене – на самом деле единственное качество Ли Меллона, имеющее отношение к осторожности.
Я прошел сквозь стену, которая была не чем иным, как частью пространства, встал на узкую балку и стал глядеть на лягушачий пруд. С нами оставался еще кусок дня, поэтому пока было тихо, но через несколько часов пруд превратится в инквизиторскую пытку. Аутодафе в Биг-Суре. Лягушки в рясах с черными факелами – КВАК! КВАК! КВАК! КВАК!
Лягушки начинаются вместе с сумерками и продолжаются всю ночь. Будь они прокляты. Лягушки размером с четвертак. Сотни, тысячи, миллионы, световые годы лягушек в этом крошечном пруду были способны создать шум, ломавший душу, как щепку.
Ли Меллон встал рядом со мной на балку.
– Скоро стемнеет, – сказал он. Он, не отрываясь, смотрел на пруд. Пруд казался зеленым и безобидным. – Был бы динамит, – сказал Ли Меллон.
Обед этим вечером был так себе. А каким он мог быть, если мы докатились до пищи, к которой не притронулись бы даже коты. Ни на что другое у нас не было ни денег, ни перспективы их добыть. Но мы держались.
Четыре или пять дней мы ждали, когда кто-нибудь появится и принесет поесть: бродяги, друзья – неважно. Но странная неодолимая сила, затаскивавшая людей в Биг-Сур, в эти дни отдыхала.
Щелкнул выключатель, и свет Биг-Сура погас. Печально. Хилое движение по Первой трассе никуда, конечно, не делось, но у нас никто не останавливался. Их или тормозило раньше, или проносило мимо.
Я знал, что умру, если съем еще хоть одного моллюска. Если хоть кусочек моллюска вдруг случайно окажется у меня во рту, моя душа выдавится из тела, как зубная паста из тюбика, и навечно размажется по вселенной.
Утром у нас еще была слабая надежда, но она быстро растаяла. И тогда Ли Меллон отправился на охоту – на плато, где стоял старый дом. Нельзя сказать, чтобы он был плохим стрелком – нет, он просто слишком увлекался. К старому дому иногда слетались голуби, а у родника, где несколько лет назад умер старик, попадались куропатки. Ли Меллон взял с собой последние пять патронов 22-го калибра. Я принялся убеждать его, что хватит трех. Дискуссия на эту тему оказалась короткой.
– Оставь две штуки, – сказал я.
– Я хочу жрать, – сказал он.
– Войдешь в раж и все расстреляешь, – сказал я.
– Я буду есть сегодня куропатку, – сказал Ли Меллон, – голубя, большого зайца, маленького оленя или свиную отбивную. Я хочу жрать.
Патроны для 30:30 кончились две недели назад, и с тех пор каждый вечер к нам с гор спускались олени. Иногда их было двадцать или тридцать штук: жирных и наглых, но для винчестера у нас не осталось ни одного патрона.
Ли Меллону так и не удалось приблизиться настолько, чтобы 22-й калибр хоть как-то им повредил. Однажды он попал оленихе в задницу, но та прыгнула в кусты сирени и убежала.
Так или иначе, я пытался уговорить его оставить два 22-х патрона на черный день.
– Вдруг олень забредет завтра прямо в огород, – сказал я. Ли Меллона это не трогало. С таким же успехом я мог говорить о поэзии Сафо [18].
Он двинулся к плато. Вверх вела узкая грунтовая дорожка. Ли Меллон поднимался по ней, становясь все меньше и меньше, и вместе с ним пять наших 22-х патронов тоже становились все меньше и меньше. Теперь они виделись мне размером с недокормленных амеб. Дорожка свернула в секвойевую рощу, Ли Меллон исчез, забрав с собой все патроны, которые были у нас на этом свете.
Не найдя себе лучшего занятия, да и вообще не найдя занятия, я сел на камень у обочины трассы и стал ждать Ли Меллона. У меня была книга – что-то про душу. Книга утверждала, что если я еще не умер, если я читаю эту книгу, и в пальцах у меня достаточно жизни, чтобы переворачивать страницы, то все будет хорошо. Я решил, что это фантастический роман.
Мимо проехали две машины. В одной сидели молодые ребята. Девчонка была симпатичная. Я представил, как они уезжают из Монтерея на целый день, а перед этим долго завтракают на автовокзале «грейхаундов». Смысла в этом было немного.
Зачем им понадобилось завтракать именно на автовокзале «грейхаундов»? Чем больше я об этом думал, тем меньше это казалось мне правдоподобным. В Монтерее куча других забегаловок. В некоторых даже лучше кормят. То что однажды утром я завтракал в Монтерее на автовокзале «грейхаундов», еще не значит, что все на свете должны есть именно там.
Вторая машина оказалась «Роллс-Ройсом» с шофером и пожилой женщиной на заднем сиденье. Женщину насквозь пропитали меха и бриллианты, словно случайный весенний дождь вместо воды вылил на нее все это богатство. Так ей повезло.
Она слегка удивилась, увидав, как я, словно суслик, сижу на камне. Потом что-то сказала шоферу, и стекло его дверцы плавно и без усилий поползло вниз.