Чудо на Гудзоне полностью

Я также был рад получить назад свой сборник маршрутных карт от Jeppesen, где есть карты всех аэропортов, которые мы обслуживаем. По-прежнему аккуратно вклеенное скотчем между страницами, потертое, но читаемое, в нем хранилось предсказание из печенья, которое досталось мне в китайском ресторанчике в калифорнийском городке Сан-Матео в конце 1980-х.

На полоске бумаги было написано: «Задержка лучше катастрофы».

Я тогда подумал, что это мудрая мысль и хороший совет, и с тех пор храню его в сборнике карт.

Это предсказание напомнило мне о неожиданном вопросе, который задала мне Кейт, когда ей было девять лет. Я вез ее в школу, и вдруг она спросила меня:

– Папа, а что означает слово «принципиальность»?

Немного подумав, я нашел ответ, который, как мне кажется теперь, был довольно хорош:

– «Принципиальность» – значит совершать правильные поступки, даже если это доставляет неудобство.

Принципиальность – суть моей профессии. Гражданский пилот должен поступать правильно каждый раз, даже если это означает задержку или отмену рейса ради решения технической или иной проблемы, даже если это означает доставить неудобства ста восьмидесяти трем людям, которые хотят поскорее добраться до дома, включая и самого пилота. Задерживая рейс, я гарантирую, что все попадут домой.

Меня учили быть нетерпимым ко всему, что недотягивает до высочайших стандартов моей профессии. Я считаю, что воздушные перевозки настолько безопасны именно потому, что десятки тысяч моих коллег, тружеников авиации, считают своим общим долгом делать безопасность повседневной реальностью. Я называю это ежедневной преданностью долгу. Это служение большему делу, чем мы сами.

И поэтому я часто думаю о том предсказании, которое долгое время пролежало в кабине затопленного где-то в Гудзоне Airbus A320: «Задержка лучше катастрофы».

Приятно было получить это предсказание обратно. Оно, безусловно, будет сопровождать меня в будущих рейсах.

Через несколько дней после возвращения вещей я вылетел в Вашингтон, где встретился с Джеффом Скайлсом в штаб-квартире Национального совета по безопасности на транспорте (NTSB). Нас пригласили, чтобы прослушать запись бортового самописца (CVR) и поделиться своими мыслями и воспоминаниями.

Ранее была доступна единственная запись из FAA, и она содержала радиообмен между нами и авиадиспетчерской службой. Эта поездка в NTSB должна была стать нашей первой возможностью прослушать аудиозапись бортового самописца. Нам предстояло услышать все то, что мы говорили друг другу в кабине во время рейса. Все четыре месяца до этой майской встречи мы оба полагались лишь на свои воспоминания. Теперь наконец-то нам предстояло узнать это точно.

В комнате нас было шестеро: Джефф Скайлс, Джефф Дирксмайер, член комиссии по расследованию авиационных происшествий Ассоциации пилотов гражданской авиации США, три чиновника NTSB (два следователя и специалист из отдела записей агентства) и я. Следователи были рады, что мы с Джеффом присоединились к ним. После многих авиационных происшествий летные экипажи не могут присутствовать при изучении материалов. Часто пилоты, чьи голоса слышны в записи, мертвы и не могут объяснить, о чем они думали, почему они принимали именно такие решения или каким было на самом деле неразборчивое слово.

Прослушивание записи вызвало сильное волнение. Оно словно вернуло нас в кабину, и мы вновь переживали все события в реальном времени.

Мы сидели в маленьком кабинете с флуоресцентными светильниками, в креслах за столом, с наушниками на головах. Джефф и я почти не переглядывались. По большей части мы были погружены в собственные мысли, часто с закрытыми глазами, пытаясь уловить все звуки и шумы, слышные в кабине.

Запись началась с момента, когда рейс 1549 был готов к буксировке от гейта, и продолжалась до тех пор, когда мы первый раз коснулись вод Гудзона. На записи оказались мои реплики, которых я не помнил. Всего за тридцать три секунды до столкновения с птицами я сказал Джеффу: «Гудзон сегодня великолепен». Он взглянул на реку и согласился: «Ага!»

Столкновения с птицами были отчетливо слышны на записи. Раздавались звуки глухих ударов, а потом возникли неестественные шумы, когда птицы попали в двигатели. Слышно было, как выходят из строя двигатели, как они протестуют, издавая тошнотворные звуки, которые вообще не присущи двигателю. Мы отчетливо слышали, как гул двигателей затихает и смолкает, как за этим следуют звуки вибрации, когда двигатели разрывают сами себя.

Слушая запись, я вспоминал, что мы чувствовали в этот момент. Было такое ощущение, будто наш мир рассыпается на части. Даже в стенах кабинета NTSB было страшно заново услышать постепенную остановку двигателей и понимать, что мы находились в кабине самолета, когда все это происходило.