Это и впрямь был островок. В две Полиных ладони. Через бетон и асфальт здесь пробились травинки. Преудивительные. Они были высотою в треть карандаша, с сиреневыми жгутиками на вершинках.
— Как пальмы!
— Это спорыш. Трава — сильная, лекарственная.
Поля головой даже покачала.
— Бабушка, а ведь ты правду сказала про чудеса-то.
— Да конечно, правду!
Они перешли площадку, а дальше — тропой среди высоких кустов, похожих на тую. У туи лапки, как ладошки, а эта кудрявая, лохматая. Поля вчера проходила здесь мимо, а теперь остановилась. Хвоя у лохматой туи тёмная, весь куст до вершины осыпан крошечными шариками бирюзы. Каждый куст, словно звёздное небо.
— Это вита, — сказала бабушка. — Вита значит жизнь.
Поля шла призадумавшись и вдруг подпрыгнула:
— Бабушка, я чуть на чудо не наступила.
Тропинку переходил большой фиолетовый, очень, очень красивый жук.
— Жужелица — красавица наша крымская, — сказала бабушка. — Они после дождя любят по дорожкам гулять.
Поля наклонилась над жужелицей.
— Не трогай! — быстро сказала бабушка. — Обидчиков жужелицы обдают струйкой яда. Яд не страшный, но за глаза тронешь — наплачешься.
Они подождали, пока жужелица уйдёт в траву, и тут Поля сказала:
— Пошли, бабушка, завтракать. Я уже столько сил на чудеса потратила, а им конца нет.
— Я же говорила тебе! Завтракать, конечно, пора, но давай ещё немножко погуляем.
Они вышли на зелёный пустырь. Весь он был в синих цветах.
— Я знаю, это цикорий, — сказала Поля. — И я согласна: цикорий — чудо.
— Ещё какое чудо! — улыбнулась бабушка. — А запах чувствуешь? Донник.
Совсем уже близко покойно светилось озеро Мойнаки.
— Вода как зеркало! — удивилась Поля. — Всегда волны, всегда вода зелёная, а теперь как зеркало.
И тут сверху им крикнули птицы громко, радостно. Птицы летели высоко, вытянув шеи и лапки.
— Здравствуйте, наши дружочки! — бабушка помахала птицам рукой. — Это кулики. Обедать полетели.
— Ну вот, — сказала Поля, — а мы ещё даже не завтракали.
Из степи дул сильный ветер, и они пошли к морю не берегом лимана, а тропинками. Сначала через рощу серебристого лоха.
Это был сказочный лес. Шершавые стволы деревьев, в древней, может, тысячелетней коре, изгибались так и сяк, будто ветер здесь дует сразу во все стороны. Иные деревья стлались над самою землёй и только потом поднимались вверх, распуская серебристую крону. Листья, как рыбки, плавали в синем небе.
— Бабушка! — взмолилась Поля. — Мы здесь должны побыть. Хоть немножечко.
— Хорошо, — сказала Евфросинья Каленниковна. — Ты побудь в рощице, а я пойду вон к тем деревцам на пригорке.
«Какая бабушка догадливая!» — Поля отошла за молодой куст серебристого лоха и затаилась.
Вот она где, древняя Керкинитида. На всех трамваях написано — «Евпатории 2500 лет».
Поля знала: город древних греков назывался Керкинитида.
И никуда-то она не исчезла. Здесь она, в серебристой роще.
Поля затаила дыхание, слушая шорохи листьев.
— Эх! Наверное, по-древнегречески говорят. Вот какой нужно язык выучить. Тогда ведь весь древний мир будет тебе другом.
Поля погладила ствол деревца.
На ветке, как золотинки, желтели крошечные цветы. Серебристый лох — самое сладкое дерево Евпатории. Самое замечательное. Оно может вырасти в совершенно безводной степи, дать тень травам. И, значит, травы будут по утрам в росе, не засохнут. И, значит, прилетят пчёлы, притопают ежи, может, и зайцы припрыгают. А уж птицам совсем красота — гнёзда совьют.
— До встречи! — сказала Поля своему деревцу, побежала к бабушке, но тотчас вернулась: — Вот тебе на дружбу.
Выплела из косы ленту и повязала на ветку. Пришлось и другую ленту выплести.
Бабушка, завидев Полю, сделала ей знак: замри. Поля замерла. Бабушка показала на высохшую вершину деревца.
Птица.
И тут Поля ахнула бы, да нельзя. Птица была бархатно-голубая, как какой-нибудь царский граф. Это на груди. А спинка — золотистая. Наверное, даже золотисто-серебряная.
Поля смотрела, смотрела. Бабушка поднялась с земли, собираясь отступить за куст, но птица тотчас взлетела и помчалась к другой куще деревьев.
— Ещё одно чудо? — Поля даже ладони прижала к груди.
— Зимородок, — бабушка улыбалась, качала головой. — По мне так это самая красивая из наших птиц.
— А я с деревом подружилась! — выдала свою тайну Поля. — И, наверное, с Керкинитидой.
— Нет, я больше не могу смотреть на такое безобразие! — Бабушка, подняла с тропинки донышко разбитой бутылки. — На всю жизнь можно калекой стать. Посмотри, какие жуткие края.
Поля увидала в траве горлышко. Подняла. Но куда положить? Под куст? Там тоже можно порезаться.
Бабушка сняла тапочки и собрала в них осколки.
Они шли на море, вдоль лимана, и такая теплая, такая ласковая для босых ног дорожка сияла стекляшками. Поля раньше даже внимания не обращала, по какой земле она ходит, а теперь ужаснулась.
— Бабушка! Сюда выбросили целый стекольный завод.
— Курорт! Самое место для свалки.
Они выкупались в море, и на обратном пути Поля принялась подбирать стекляшки в свои тапочки.
