А особенно бояться боли стал, когда мать от рака умирала. Рядом же был почти все время (хоть отец ругался и запрещал, но сбегал в этот дом тайком, должен был быть рядом) и видел и судорожно сжатые пальцы, и закушенные губы, и тело, выгибающиеся от слишком сильных страданий. И ничем помочь не мог. Нечувствительность к обезболивающим препаратам у матери была - не помогали ей ни таблетки, ни инъекции... Только наркотик приносил хоть какое-то облегчение. Черный опий. Но... и убивал он ее быстрее. На всю жизнь насмотрелся.
И когда доктора и Эрику черные кристаллы предложили даже в обход официальной медицины, просто уже сочувствуя тому, как и что тот каждую секунду ощущает - отказался. Плевался, кричал, матерился, а отказывался - жить хотел не овощем бесполезным, не сиднем слюни пускающим и непонимающим, что происходит, а, пусть вот так, через боль, - человеком.
Но не привык. За четыре года так и не привык. Может, легче стало, может, даже не так болеть начало - может, действительно, появилась надежда, что шрамы и ожоги разглаживаться начинают, и кожа восстанавливается, но хоть немного стало легче. А процедур все равно боялся.
Когда Жиль в доме жил, Эрик его предупреждал, чтоб тот хоть в сад выходил, не слушал все стоны и крики, и матерную брань, и молитвы. Чтоб Эрик для него пусть и уродливым, но хоть сильным человеком был, - не развалиной, не жертвой.
И Жиль уходил. Не настаивал на присутствии. Сам не мог быть рядом. А Эрику так было действительно легче. Наверное.
Стоя перед единственным зеркалом в доме, в библиотеке, потихоньку переделанной в процедурную, и готовясь нанести жгучий восстанавливающий гель, про все забыл - и про жителя нового, и про то, что может тот неправильно крики понять. Не до этого стало...
Все делал так, как уже сотню раз до этого. Очистить лицо, увлажнить, нанести специальный состав, вдохнуть глубоко и... Постараться, чтоб свинцовый океан не раздавил тебя. Иногда получалось... Сегодня только чуть сложнее отчего-то было и, не выдержав тяжеленного груза, на колени упал, ртом воздух ловя... Потому что в валах нахлынувшей боли задыхался. И вроде бы не кричал, но....
Когда чуть в себя пришел, увидел стоящего в дверях библиотеки Ская. Бледного, с горящими зеленью глазами. А в тех глазах - сочувствие... Человеческое. Правильное. Не жалость, а сопереживание и готовность боль разделить...
