Для того чтобы, вопреки очевидной софистике, утверждать, что кнопка была оставлена на чердаке именно г-ном Коямадой, приходится сделать следующее единственное допущение, а именно: оторвавшаяся от перчатки кнопка осталась в кармане г-на Коямады. Не подозревая об этом, он отдал перчатки своему шоферу. Спустя по меньшей мере месяц, а еще более вероятно – три месяца (ведь угрожающие письма начали приходить в феврале), г-н Коямада поднялся на чердак, кнопка выпала у него из кармана и таким окольным путем оказалась на чердаке.
И все-таки странно, что кнопка от перчатки осталась не в кармане пальто, а в пиджаке. (В самом деле, перчатки чаще всего держат в кармане пальто. Предположение же, что г-н Коямада поднимался на чердак в пальто, абсурдно. Впрочем, и костюм не вполне подходит для такого случая.) Да и стал бы такой богатый человек, как г-н Коямада, зимой ходить в том же костюме, что и в ноябре? Передо мной вновь возникла зловещая тень чудовища во мраке – Сюндэя Оэ.
А что, если меня ввела в заблуждение одиозная личность г-на Коямады (материал, поистине достойный современного детективного романа)? Тогда, быть может, г-н Коямада не погиб в результате несчастного случая, а был убит?
Сюндэй Оэ… Что и говорить, прочно вошел в мою жизнь этот загадочный призрак.
Стоило сомнению поселиться в моей душе, как все события сразу же предстали передо мной в совершенно ином свете. Если задуматься, просто смешно, с какой легкостью я, всего лишь писатель-фантазер, пришел к выводам, изложенным в моей докладной записке. К счастью, я еще не успел переписать ее набело: во-первых, меня не покидало чувство, что в ней что-то не так, а во-вторых, все это время мои мысли были целиком поглощены Сидзуко. Но теперь это обстоятельство сыграло мне на руку.
Если основательно вникнуть в существо дела, в нем окажется слишком много улик. Они буквально поджидали меня на каждом шагу, так и просились в руки. А ведь не кто иной, как Сюндэй, писал, что именно в том случае, когда имеешь дело с избытком улик, следует насторожиться.
Прежде всего, нельзя признать убедительным мое утверждение, что г-н Коямада писал угрожающие письма Сидзуко, ловко подделывая почерк Сюндэя. Еще Хонда говорил мне, что воспроизвести своеобразный стиль Сюндэя очень трудно. Это было тем более не под силу г-ну Коямаде, дельцу, далекому от литературных занятий.
Тут я вспомнил о рассказе Сюндэя под названием «Почтовая марка», в котором повествуется о том, как страдающая истерией жена какого-то профессора медицины из ненависти к мужу подстроила все таким образом, что на него пало подозрение в убийстве. Уликой послужило написанное профессором письмо, в котором он подделывает почерк своей жены. Я подумал, что Сюндэй мог прибегнуть к аналогичному средству, рассчитывая заманить свою жертву в ловушку.
Вообще говоря, в этом деле многое походило на прямые заимствования из сочинений Сюндэя Оэ. Так, подсматривание с чердака и роковая кнопка перекочевали в действительность из рассказа «Развлечения человека на чердаке», копирование почерка Сюндэя дублировало уловку героини «Почтовой марки», а следы на спине Сидзуко с той же очевидностью внушали мысль о сексуальных извращениях, как и в соответствующем эпизоде из рассказа Сюндэя «Убийство в городе В». Да что ни возьми: и порезы на теле Коямады, и его труп в уборной на пристани – все детали этого дела явственно выдавали почерк Сюндэя.
Разве эта цепь совпадений не говорит сама за себя? С начала и до конца над всеми событиями реял призрак Сюндэя Оэ. Мне даже казалось, что и свою докладную записку я составлял, неосознанно следуя его замыслу. Уж не вселилась ли в меня душа проклятого Сюндэя?
Не разум, а интуиция подсказывала мне, что Сюндэй должен быть где-то рядом. Я даже видел холодный, колючий блеск его глаз. Да, но где же?
Обо всем этом я размышлял, лежа поверх одеяла на кровати в своей комнате. В конце концов, устав от всех этих неразрешимых вопросов, я заснул. А когда проснулся, меня осенила ошеломляющая догадка. Несмотря на то что на дворе стояла ночь, я бросился звонить Хонде.
– Послушай, ты говорил мне, что у жены Сюндэя круглое лицо, – закричал я в трубку, как только Хонда подошел к телефону. Некоторое время на другом конце провода царило молчание – видно, Хонда не сразу узнал мой голос спросонья.
– Ну да, – наконец откликнулся он.
– Скажи, она носит европейскую прическу?
– Да.
– И ходит в очках?
– Да.
– И у нее на зубах золотые коронки?
– Точно.
– Она страдает от зубной боли, не так ли? И часто приклеивает к щеке болеутоляющий пластырь.
– Все верно. Ты что, виделся с ней?
– Нет, мне рассказали их бывшие соседи с улицы Сакурагитё. Скажи, когда ты встречался с ней, у нее по обыкновению болели зубы?
– Да, видно, ей от природы не повезло с зубами.
– Ты не помнишь, пластырь у нее был на правой щеке?
– Точно не помню, но, кажется, на правой.
– А ты не находишь странным, что молодая женщина, к тому же причесанная по-еропейски, лечит зубы таким старозаветным способом? Сейчас уже никто к нему не прибегает.
