– Да, пожалуй, это действительно странно. А почему, собственно, ты спрашиваешь об этом? Неужели тебе удалось напасть на след?
– Кажется, удалось. На днях мы подробно потолкуем с тобой обо всем.
Поговорив с Хондой и убедившись в достоверности уже известных мне фактов, я сел к столу и до самого утра чертил на бумаге геометрические фигуры, знаки и формулы, так что со стороны могло показаться, что я решаю какую-то задачу по математике. Чертил и вымарывал. Чертил и вымарывал.
В течение трех дней Сидзуко не получала от меня писем с просьбой о встрече и в конце концов, не выдержав, сама прислала записку, в которой назначала мне свидание в три часа на следующий день. В этой записке были такие строки: «Быть может, узнав о том, сколь я порочна, Вы охладели ко мне и стали меня избегать?» Как это ни странно, я не поспешил ее разуверить. Мне была нестерпима сама мысль, что я должен ее увидеть. И все же на следующий день я отправился в Нэгиси.
Было начало июня. Как всегда в преддверии дождливого сезона, низко над головой висело хмурое небо, стояла невыносимая, удушливая жара. Пройдя три-четыре квартала от трамвайной остановки, я почувствовал, как весь покрылся испариной и как взмокла моя шелковая рубашка.
Сидзуко уже ждала меня, сидя на кровати в нашем прохладном амбаре. Здесь, в этой комнате на втором этаже, полы были застелены ковром, поодаль от кровати стояли кресла, на стенах висело несколько больших зеркал. Сидзуко не жалела денег, чтобы украсить место наших встреч, и не обращала внимания на мои попытки урезонить ее.
На Сидзуко было роскошное летнее кимоно из тонкого шелка с черным атласным поясом, расшитым узором в виде листьев павловнии. Эта одежда и традиционная прическа, весь облик этой женщины, следовавшей вкусам старого Эдо[6], поразительно контрастировали с европейским убранством комнаты.
Одного взгляда на блестящие душистые волосы этой женщины, которая и после смерти мужа продолжала старательно заботиться о своей прическе, было достаточно, чтобы вспомнить, как в минуты страсти рассыпался этот пучок, как разметывались в стороны верхние пряди и как обвивались вокруг ее шеи выбившиеся из прически локоны. Бывало, перед возвращением домой она не меньше получаса проводила у зеркала, приводя в порядок спутанные волосы.
Как только я вошел в комнату, Сидзуко обратилась ко мне с вопросом:
– Почему в прошлый раз вы вернулись и спрашивали об уборке в моем доме? Вы были так взволнованы! Потом я долго размышляла над этим, но до сих пор не могу понять.
– Не можете понять? Это вы-то не можете понять? – воскликнул я, снимая пиджак. – Странно, ничего не скажешь. Я совершил ошибку, нелепую ошибку, понимаете? Потолочные перекрытия в вашем доме мыли в конце декабря, а кнопка с перчатки г-на Коямады была утеряна за месяц до этого. Он отдал свои перчатки шоферу двадцать восьмого ноября, причем на одной из них кнопка уже отсутствовала. Следовательно, она оторвалась не позднее двадцать восьмого ноября. Вот что получается.
– Подумать только… – испуганно пробормотала Сидзуко и затем добавила с таким видом, будто все еще не могла уловить сути дела: – Значит, кнопка оказалась на чердаке уже после того, как оторвалась от перчатки?
– Мало того что после. Вся загвоздка в том, что она оторвалась не тогда, когда г-н Коямада поднимался на чердак. Если бы кнопка отлетела от перчатки на чердаке да так там и осталась, все было бы просто и понятно. Но ведь она появилась на чердаке по крайней мере спустя месяц после того, как оторвалась от перчатки. А это уже труднее объяснить, не правда ли?
– Да, – задумчиво произнесла Сидзуко. Лицо ее было бледно.
– Конечно, можно предположить, что кнопка осталась в кармане пиджака г-на Коямады и выпала оттуда, когда он находился на чердаке. Но я сомневаюсь, чтобы ваш супруг в начале зимы ходил в той же одежде, что и в ноябре.
– Вы правы. Муж придавал большое значение одежде и перед Новым годом всегда одевался в зимний костюм.
– Ну вот видите.
– Да. Но тогда выходит, что Хирата… – Эту фразу Сидзуко не закончила.
– Вот именно. В этом деле слишком заметен почерк Сюндэя, и моя докладная записка нуждается в серьезных поправках. – Я коротко изложил Сидзуко свои соображения: все обстоятельства этого дела так или иначе указывают на сочинения Сюндэя Оэ, в нем слишком много улик, от которых так и веет подлогом. – Быть может, вам это невдомек, – продолжал я, – но образ жизни Сюндэя действительно не укладывается ни в какие рамки. Почему он не допускает к себе посетителей? Почему избегает встречи с ними, то переезжая на другую квартиру, то отправляясь в путешествие, то сказываясь больным? Почему, наконец, он снимает дом на улице Сусакитё в Мукодзиме, вносит арендную плату, но так и не поселяется в нем? Сколь ни сильна в нем мизантропия, все равно это выглядит странным. Странным, если только все это не требовалось ему для подготовки к убийству.
Я сидел на кровати рядом с Сидзуко. Как только я заговорил об убийстве, Сидзуко в страхе теснее придвинулась ко мне и до боли сжала мою руку.
