По растерянному, а больше по сердитому лицу сына Александра поняла, что он знает все или почти все. Она попыталась сбить его с толку, решила загородиться шуткой. Ничего не вышло у нее с этим, парнишка только насупился.
Он рос среди простых людей, Сережка, а у них многое на виду, многое открыто в тех же обиходных словах и разговорах. Он уже знал про особые отношения взрослых, про особую связь мужчины и женщины, которая, как видно, так много значит для них. Он давно уразумел, что мать нераздельно принадлежит отцу, отцу и никому другому.
Теперь она допустила до себя чужого мужчину, разрешила себе нечто постыдное, а главное недозволенное. В Сережке разом поднялось неприятие Бояркина, в нем яростно закричала бунтующая, скорее инстинктивная ревность за отца.
Александра пила березовку из туеса и опять наговаривала сыну что-то веселое о том, как выпрыгнул у нее елец из закидушки и как он потом резво кувыркался до воды…
Эта, явно ложная веселость матери и взорвала Сережку, раньше она никогда не обманывала его. Не помня себя, парнишка закричал ей в лицо те же слова Бояркина. Других он просто не знал, их не нашлось у него.
— Папка на фронте… А ты, ты курвишься!
Сережка почти задохнулся от этой своей слепой ревности. Пихнул мать куда-то в бок и метнулся с поляны.
В самое сердце сын ударил. Славно мать хлестнул — дождалась. Сереженька, дозор ты отцов… Да окажись ты в силах да с палкой — голову бы не отвернула. Господи, и побить-то ее некому…
А дома, едва о порог обопнулась, кинулся навстречу Бориска и закричал блажно:
— Мам, папка письмо прислал!
Еще не видя этого письма, Александра побледнела, похолодела нутром, она боялась опустить глаза на младшего, увидеть то, что у него в руке. Конверт или треугольник? Если конверт — из военкомата, похоронная! Их всегда в конвертах присылают в поселок.
Бориска торопил, толкался в колени.
— От папки письмо-о!
Не шумело в руках у парнишки, а конверт бы шумел. Не смялся бы, райцентр-то рядышком…
Маленький, затертый треугольник, рука явно Матвея, хотя и неверная рука. Чернилами писано — откуда чернила на фронте у солдата! Город Омск… В госпитале, значит!
Слава Богу, живой Мотенька!!! Милый…
Александра медлила, ждала пока уходится сердце.
Дрожащими пальцами растянула треугольник в лист тетрадной бумаги. В госпитале! Домой мужик-от скоро придет!
Она едва дошла до кровати. Большая, пластом упала поперек ее и так зарыдала, так зашлась в каком-то диком смехе, что Бориска опрометью кинулся в дверь.
Этот страшный материнский смех остановил Сережку в сенях. Прислушиваясь к рыданьям матери, он впервые понял, как тяжело страдает она, как обидел он ее грязным словом Бояркина. С радостью и без радости — Бориска рассказал о письме отца, Сережка обнял младшего брата и всё гладил и гладил его по круглой стриженой головёнке…
— А Карпушева где?
— В курилку пить ушла. Нужна она?
— Да я так, время-то рабочее…
Васиньчук без фуражки, на этот раз в светлом просторном пиджаке, в памятной белой рубахе открыто улыбался. А если он щурил свои желтоватые глаза, то скорей от солнца. Оно тихо плавилось на блеклом вечернем небе.
Александра не удивилась появлению директора в этот час на эстакаде. Сказать правду, жила в нём забота о заводе, он часом и по ночам появлялся то в машинном цехе, то возле рамщиков или уж здесь, на «белой бирже».
— Саша! Твое сегодня кончили… Завтра собираемся опробовать катки. А знаешь, сам директор сплавной конторы пожалует. Пошли, поглядим, придумка твоя уже в яви…
— Аксинья меня тут потеряет.
— Посидит, отдохнет…
Развалом еще не уложенного горбыля они спустились с эстакады и прямым узким проходом между клетками шпал пошли на берег Оби.
— Баржу скоро приведут?
— Передавали, что вверху Обь вот-вот очистится. Да теперь не заждемся! А, знаешь, Саша, я премию тебе за эти катки выпишу. И шевиоту на костюм — согласовано!
— Мне бы ребятишкам на штаны да на рубашонки… — забывшись, попросила Александра и тут же кольнуло ее: опять те саночки подкатывает директор. Ну, ухарь-купец!
Она с любопытством разглядывала свои «лесенки». Они, уже уложенные в стык на переносные козлы, наклонно тянулись от клеток шпал к широкому дощатому настилу погрузочного причала.
— Похоже, тут все по уму… — сияла лицом Александра.
— А ну, изобретатель Лучинина… — директор едва не раскланялся, — устроим-ка последнюю проверочку. И — взяли!
Они легко ухватились за концы шпалы, подняли и опустили ее на круглые катки-ролики, сжатые толстыми деревянными боковинами.
— Гуляй, родимая…
Александра залилась счастливым смехом.
— Катись — веселись!
Она широко шагала вдоль транспортера, легко подталкивала шпалу гвоздевым острием тычки и все оглядывалась и улыбалась.
Васиньчук глядел ей вслед, опять и опять вспоминал то, чем жил эти последние дни.
Раздосадованным, злым ушел он в ту ночь от Спириной, ушел без горделивой радости обладания.
