В патронташе и верно осталось три патрона с пулями. Как было… Только наладился Матвей в тайгу, а тут повестка из военкомата, и меняй-ка ты, человече, охотничье ружьецо на боевую-фронтовую винтовочку… Потом в райцентре, когда провожали новобранцев на пароходе в Томск, муж вспомнил и об этих патронах, просил разрядить их. «Нет, пусть уж тебя дождутся!» — кончила она разговор и вот суеверно не вынимала их из боковых гнезд.
Уставшая, голодная, остановилась у Че́бора: узкое длинное озеро подходило к самому поселку.
Ей надо было отдохнуть, еще немного побыть наедине с собой, наедине со своим прошлым.
Распахнутая, видимая во всем красота обновления земли особо подняла Александру. И потому-то здесь, на бугрине, и навалились на нее это напряженное беспокойство, сознание того, что возвращается она из чистого весеннего мира, из безмятежного ее прошлого не просто в поселок, а к той своей личной жизни, которая уже стала непрерывной мукой.
…А в лугах у озер в окружении родных Матвей еще держался, щадил ее, вспоминался прежним, кротким. Но тут вот, близ людского жилья, подстерег совсем другим. Только закрыла глаза и в воспаленном воображении сразу предстал он с таким осудом, с таким видимым злом в черных запавших глазах, что забывшись, она откинула назад голову и больно ударилась о крепкий ствол той ветлы, у которой сидела.
Гневные слова бросал муж в лицо, и оно горело от стыда и боли.
«Вот так и будет… Приедет, узнает все и побьет, — решила Александра, радуясь впрочем тому, что может произойти после в действительности. Пусть, пусть поднимет свои крепкие солдатские руки! Пускай кровянит, месит ногами это похотливое, это ненавистное и самой тело, пускай закричит, изойдет болью каждая ее жила!»
Любят прокудливые бабы, когда их мужья лупцуют, умеют притворным криком отвести мужскую ярость. Безропотно, молча снесет она побои. Как противиться, когда виновна, когда родной отец дал Матвею всю власть над ней.
Так, так! Мне, другой, третьей бабе простить. И что же будет? Кто праздничать станет, кто величаться? Зло, все то же зло… Так, хоть в этом не попущу дьяволу!
Кабы только тем домашним боем кончилось все. Не-ет! Он же никогда не свыкнется, Матвей, не забудет ее измены. Это женщина по доброте ли, по безысходности ли скоро прощает, и навсегда останется жить в нем та мужская жгучая ревность. Не надейся, не склеится жизнь. Каждый же вечер перед сном непрощенно встанут перед мужем Бояркин и Васиньчук. Каким страшным местом станет для обоих супружеская постель, которой уже никак не вернуть прежнюю ее чистоту. Старайся, приступай к мужу с лаской, — не будет ей ответа и веры! И до конца унижайся ты, Александра, словом и телом — унижайся и не жди прощения. А не прощеный-то грех с годами растет…
Ладно, поделом ей страдать. А Матвею за что? За что его-то солдатской святости мучиться? Это ли заслужил, когда за нее, за детей, за все мыслимое добро ушел на фронт. Да… Не скоро кончится для мужа война и та еще война впридачу, которая живет в каждом человеке как непрестанное борение добра и зла.
Как это Верка пела?
Ой, Саня, как душа у тебя изливается, каким складным словом… Что же ты, баба, наделала! Как же ты был прав, родитель, когда говорил: «Вперед вымчато, да назад-то замчато».
Мучилась Александра и все больше уступала тому, о чем она думала уже с каким-то зовущим любопытством, что стало бы для нее желанным завершением всего.
Здесь, у поселка, тянулась черная полоса огородов подсобного хозяйства сплавконторы, на копани и встретила она немку Ляуб. Женщина ковыряла лопатой землю, искала прошлогоднюю картошку. Несколько черных раскисших комков уже лежало в ржавом жестяном ведре.
Эрна еще больше похудела к весне, платье и черный мужской пиджак на ней болтались, как на колу.
Снова невольная жалость кольнула Александру: чем только держатся эти немцы?
Помнятся саратовцы… Трудно обвыкали они на обских и чулымских берегах, трудно по-вековечному, вкоренившемуся, недоверию к европейцам принимали и сибиряки чужаков по крови, по вере и языку. Не сразу и Александра приняла незванных насельников, нужно было время, чтобы увидеть, понять, что этих несчастных война истязает куда безжалостней. Время, а потом и извечная русская отзывчивость сблизили разных людей.
Второй год они работали вместе, и Ляуб давно поняла Лучинину. Эта здоровая таежная красавица, немногословная, замкнутая даже, была, оказывается, сама доброта.
Доброта одинаково говорит на всех языках, доходит до любого сердца. Александра всегда улыбалась и заговаривала первой, ей всегда нужно было как-то ободрить немку.
— Здравствуй, Эрна! Вот так, по картовочке, по картовочке и наберешь… Киндеры как?
— Плёхо, плёхо…
— Потерпите малость. Скоро лук полевой на лугах вымахает, рыбачить ребятишки побегут…
— Ты на охот биль? — Ляуб не пересилила себя, не смогла скрыть зависти, которая мелькнула в ее тихих глазах.
