Кабы вознесться вверх над этими соснами, над бором, над тайгой нарымской, да кабы отверзлась земля и могилы открылись — много, ой много мест скорби увиделось бы из поднебесной. Жаль, все, наверное, кто опущен в болотину, все схоронены без пастырского прощального слова, без отпущения грехов, без приобщения Святых Тайн… Но ты простишь своим православным, Господи, неповинны они в этом, отбили от них священство, а народ следовал советам наставников, старался жить по святым заповедям.
Опять ехала Дарья Гавриловна… Где-то подснежник увидела, где-то другой ранний цветик ей улыбнулся. В блаженном упоении радовалась этой открытости земной красоты. И опять мнилось непорочной детской душе: вот скоро проснется прогретая солнцем земля, задышит густым теплом, в зеленые покровы оденется… И потянутся ввысь, к солнцу, разные красоты особенные — цветы этой северной тайги. Где, в каких таких местах они загорят? Да там, куда горючая слеза обиженного или молитвенного человека пала, куда глаза он опустил с упованием на Всевышнего, где страдал ссыльный, где схоронен и лежит тленным прахом. Много, много в нарымской тайге ярких цветов. Не счесть их всех, не оглядеть…
Хорошо ехала Дарья Гавриловна с непорочностью своей души и помыслов. Торжественным, многоголосым хоралом шумел вокруг красный сосновый бор. И в этом хорале для нее стройно звучали тысячи голосов тех, кто еще недавно жил и кто теперь каждую весну объявлял о себе таинством живой красоты дивных таежных цветов.
И вовсе не думалось женщине, что да как будет у Закутина. Не знала она, не ведала, что ждет ее на кордоне. Это там у старого, печальной памяти тракта.
В этот же день Прасковья стряпать закончила поздно, однако уже в десятом часу. Оно бы и не стряпать так много — великий пост, да не признавал муж постов, а потом и Степан любимых капустных пирогов попросил. А, главное — надо было выпечь хлебы.
С завтраком припозднились, и потому поворчал Лукьян:
— Позавтракали и пообедали заодномя — сэкономили!
Он выпил самогона, подниматься из-за стола не торопился, сытыми глазами оглядел худенькую фигурку жены. Ласково дул на чай в глубоком блюдце, деловито ворчал:
— Бодлива ты мать… Значит, опять бросашь. Трех мужиков оставлят, не коробит тебя? Добро бы гнала нужда!
— Больше, чем нужда! — твердо отозвалась от печи Прасковья. — Неуж сами себя не накормите. Хлебов напекла, на целую неделю хватит.
— Езжай, езжай! — охотно согласился Степан. — Отдохни малость от рабочей каторги. — Он допил чай, отодвинул от себя чашку с блюдцем и решительно встал с лавки. — Вот это мы поднаелись, Одесса-мама… Ты как, Андрюха, обруча не надо на брюхо?
— Ремнем обойдусь…
— Хватит наливаться чаем! Нам с тобой завтрак-то надо отработать. Мы, мама, быстренько нагребем картошки. И телегу смажем. Батя, а деготь где?
— У амбара лагушка.
…Каждый год весной Прасковья уезжала в райцентр к старшей сестре. Это она давно, еще до войны, выговорила у Лукьяна, чтобы в последнюю неделю перед Пасхой и первые два-три дня праздника пожить у сестры. Одно, что не хотелось греховодничать — мужу мясное варить, но главное — выпадало счастье помолиться в Страстную неделю. Церкви в райцентре, конечно, не было — порушили еще в начале тридцатых годов, верующие собирались у знакомой солдатки — дом у нее большой, а живет одна-одинешенька. Службу правил чудом уцелевший монах. Вообще это было радостно гостить у сестры. Наговорится вволю Прасковья со знакомыми бабами, а уж с сестрой и подавно. Все-то, все вспомнят и осторожно переберут. Как девчонками росли, как невестились, как подруги замуж выходили, и по каким таким свычаям-обычаям жилось прежде в родном краю.
Картошку парни поднимали из уличной ямы, что находилась под крытым навесом в деннике для скота. Надо было откидать снег, открыть верхнее творило, да выбрать тугую сенную набивь над нижней западней.
Прасковья в амбар бегала, подошла к парням, достала из мешка чуть влажную картофелину.
— А, едреная… Вроде хорошо зимовала. Гнилых нет?
— Не попадало, — порадовал Степан.
— Сразу и на еду корзину унесите. А ту картошку, что в дому, в подполье, будешь, сынок, варить свинье. Поизросла она вся.
Прасковья спешила. Забегала между домом и телегой, несла то туес сметаны, то горшок топленого масла, то муку… С картошкой, с печеным хлебом, а к тому еще и сена на кормлю Ластовке добавили — хороший возок увязал Степан.
Выехали со двора не мешкая. Степан провожал мать. По тракту на седьмом километре от кордона маленький мосток осенью нарушился, бревнышки заговорили. Вот он, Степан, и понадобится с топором да с железными скобами. Доедет до того мостка, закрепит разболтанный настил и в обрат пешочком.
Дорога подсыхала еще только местами, колеса вязли, но выдобревшая за зиму Ластовка тянула телегу хорошо. Мать с сыном сидели на сене, спина к спине, Степан держал вожжи.
