— Наше дело жалеть… Не то потеряно! Вся жизнь потеряна. Жалко, да нужда приперла к стене. Я сына ради. Твой-то вот к сытости придет, а мой? Лишне, однако, болтаю. Нет, это не укором тебе, Лукьян Константиныч. Один продает, другой покупает — все как следует быть!
Женщина расстегнула полушубок, вытащила из-за пазухи платочек с деньгами, развязала, на столе выровняла мятые бумажки.
— Считано! Тут за пять ведер по базарной цене. А за рубаху — это сколь отвесишь, сколь совесть положит за красоту.
И Дарья Гавриловна мягко улыбнулась.
Эта ее улыбка как бы подхлестнула Закутина.
— А положим, положим — не обижу! Ты, вот что, Дарья-сударья… Ты тут сиди, а я в амбар. Так, может, хоть капустки с хлебом перехватишь? Вон капусточка, в кути на окне, в деревянной чашке. А хлеб на лавке под полотенцами.
Он спешил, Лукьян. Только в одном пиджачишке и выскочил во двор. Лихорадочно прикидывал: Андрюшка в березняк уволокся и ему там задержка выйдет, да и на трех ногах — этот прикандыляет не скоро… А Степше скоро уж и обратно к дому править пора. Ладно, тоже и сын не вот пташечкой прилетит — есть еще времечко! Ну, ёканый бабай… Бабочка-то все с улыбочкой, бабочка-то вроде податлива. В тот раз, в конторе участка, тоже и с глазками добрыми, и с задранной юбкой. Стыда, знать, в ней не очень-то-очень…
Дарья Гавриловна была, понятно, голодной, но хлеба отняла от буханки лишь румяную боковинку. Она давно разучилась резать хлеб большими крестьянскими ломтями, она просто не смогла бы отрезать больше того, что оказалось у нее в руке. Но капусты поела побольше — капуста не в том значенье и не в той цене, что хлебушко военной поры.
Хорошо насыпал муки Лукьян и в желании угодить даже завязал мешочек чистой веревочкой. Вернулся домой шумно-веселым.
— Подзаправилась, вижу… Капуста нынче у моей Прасковьи и не кисла, и едрёна.
— Капуста куда с добром! — готовно согласилась Дарья Гавриловна и спросила: — Она где, хозяйка-то?
— Так, ёканый бабай… У вас, баб, вечно причуды… — игриво пожал плечами Закутин. Он боялся насторожить женщину правдивым ответом и потому сказал, что подвернулось на язык.
Разомлевшая от тепла, от еды, от того, что и с куплей, и с обменом все устроилось, Дарья Гавриловна была очень хороша сейчас. Ее, еще не старую годами, особенно молодили открытые свежие глаза. Такая открытая, детская невинность в них голубилась!
Лукьян терял голову, торопился.
— Сёдни как раз яму открыли, так я тебе погребной, свеженькой картошечки насыплю. Айда на улку!
Дарья Гавриловна засуетилась, сунула узел муки в заплечный кошель и подхватила его.
Закутин скривился лицом.
— Оставила бы, опосля заберешь!
— Да уж заодномя. На крыльце брошу.
Денник для скота, частью крытый давно слежалым сеном, стоял по черте ограды кордона и только тут вот, в теплой укромности, вдруг забеспокоилась Дарья Гавриловна: в доме хозяйки не видела и здесь, у скота ее не видно, не слышно… Ей тут же стало стыдно за свои тревоги. Что такая пужливая стала? Пошто так плохо о мужике думает. Вон он какой уступчивый, с понятием. И не жадный вовсе.
Закутин принес ведро, открыл творило.
— Я в погребушку залезу, а ты принимай ведра! Так-то быстрей управимся, а Дарья-сударья?
Увесистое с картошкой ведро — дужкой сближало, соединяло их… Раз или два Лукьян касался пальцев Дарьи Гавриловны, в мужской руке чувствовалась большая тревожная сила, но женщина как бы и не замечала этого, та внутренняя настороженность, кажется, совсем покинула ее.
Закутин выпрямился в яме и сверху Дарья Гавриловна увидела его веселые диковатые глаза.
— А давай и шестое нагребем! — задорно крикнул он ей. — Кидай посудину!
— За шестое платить нечем… — упала голосом Дарья Гавриловна.
И все-таки она приняла это последнее ведро. Лошадь стояла тут же — высыпала картошку в мешок, мешки уже хорошо вздулись по бокам кобылки. «Ну вот, Ударнице вполне посильно будет, а уж сама-то я и пешочком пройдусь», — радовалась женщина.
Лукьян вылез наверх, старательно вымыл снегом свои большие ладони, вытер их о подол рубахи и весело, с прицелом, поглядывал на кучу того волглого еще сена, что парни подняли с нижней западни погреба.
— В поселке нашем бываешь — я заплачу за шестое ведро, — пообещала Дарья Гавриловна.
— А, может, сейчас, натурой… — в голосе Закутина слышалась осторожная, почти шутливая просьба. Он осторожно подвигался к женщине, тянул губы в широкой улыбке. — Я с полным на то удовольствием…
— Ты это к чему?
— А к тому, что на ярмарке у каждого свой расчет…
В простоте своей Дарья Гавриловна не сразу поняла эти слова Лукьяна, а когда до нее дошел их страшный смысл, она разом сникла, болезненно дрогнула и, оскорбленная наглым притязанием, успела сообразить, что молчать нельзя, надо что-то говорить, как-то отвести грязные мужские желания.
Молчаливый укор и даже сострадание к себе увидел Закутин в глубине чистых женских глаз.
— Скорый ты на слово, Константиныч…
— А ты опасливая…
— Я ведь не грешу этим, и ты не раззужай себя.
Её пугливое смятение только раззадоривало его.
— Зарок дала?
— Да нет, просто так.
