Васиньчук подошел к столу, уперся пальцами в стопу бумаг.
— Ты что, Александра, несешь! Ни я, ни Марценюк ваших денег себе не взяли. Посидела бы ты на моем месте. Думаешь, тут легко?!
— Шибко трудно, а только опять в работяги ведь не пойдешь — изнежился вот в тепле, в достатках…
— Ты слушай! — поднял голос Васиньчук. — В обрез же дают заводу средства — война! Поглядишь — тут дыра, там прореха… И скрипи зубами, а своди сальдо с бульдой.
— Дак на то и поставлены, чтобы сводить концы с концами. Только не за счет тощего кармана рабочего! Ну, начальники… сплавконтора, завод — вы с весны сколько Госпароходству штрафа за простои барж платите… Мало тово, хлеб мешками, масло, а то и сахар шкиперам тащите, чтобы они часы простоев убавляли. От чьих пайков рвете?!
— Александра! — почти взмолился Васиньчук. — Ну, платим пароходству, платим… Людей же на баржи не хватает. Вон, сплавной рейд. Все лето круглый лес на баржи грузит. Рейд куда больше завода штрафуют.
— Вот-вот! Из одного кармана сплавконторы и валите тысячи. Тысячи! А откуда вы их берете? Да из зарплаты рабочих — это же ясно! Людей мало… Пришлют весной вербованных — они тут же и разбегаются, колхознички. Ни жилья им доброва, ни кормли хорошей, ни обутку. А у нас на заводе, вспомни-ка. За два последних лета семь мужиков надорвались на погрузке шпал — где они севодня — на подсобных работах! Вон и Прудникова собирается в больницу. Неуж придумать нельзя, чтобы не таскать на плечах шпалу на баржу. Да где-е! Отвозку горбыля лошадями наладить никак не соберетесь. Шесть человек бы освободилось разом!
— Ты ж у нас умница-разумница — придумай!
— Брось скалить зубы! Баюшев правду говорит: технорук сидит в сплавконторе — ево это дело шевелить мозгой. А то чье! Как говорится, конь за ново думать не будет… Так как же с деньгами?
Васиньчук подошел к окну, сощурился на солнце.
— Ладно, скажу Марценюку, кинет он вам еше по полусотке. Согласен, перестарался мужик. А что вы с ним не ладите?
— Пусть не орет на людей попусту, на каждом шагу у него мат. Вон, Баюшев… Ево и видеть-то в радость. Обходительный, душевный человек!
Александра встала.
— Посиди, ты же со смены, домой идешь…
Он просил, Васиньчук, почти умолял. В ней вдруг шевельнулось нечто вроде жалости. Говорят, несладко живется ему с учительшей… Она задержалась у порога кабинета, и это ободрило Васиньчука, голос его вздрогнул.
— Побудь немного. Мне бы сказать тебе…
— Давно ты опоздал с этим… Теперь уж ничему не поверю, да и мужняя я жена. А ты все бабничаешь?
Васиньчук с трудом выдавил из себя:
— Жизни в доме нет.
В Александре шевельнулось женское любопытство.
— Значит, не ту рыбку подцепил…
— Все кобенится, выставляет себя, а сама бездетная. Сколько лет прошло, а я все-то жалею, что проморгал свой кулич, что упустил тебя.
Васиньчук длинно и непритворно вздохнул.
И Александра, вовсе не желая, кажется, того, тоже вздохнула:
— Вперед — вымчато, да назад-то замчато… Так мой родитель говорил.
Директор криво улыбнулся и опять знакомо потянул себя за правое ухо.
— Простила бы ты меня, Александра…
Она полнилась удивлением: зачем это ему? Столько годков откачнулось… Неуж говорит правду, вроде как объясняется… Никто не объяснялся ей в любви. Одни не смели, Васиньчук, бывало, все такое за шуточку прятал, а Матвей не успел. После того случая в лугах расписались сразу, и уже не хватило мужа на слова…
Голос директора совсем смягчился.
— Слушай, Саша, переведу тебя отвозить шпалу. Работа с лошадью, все отдохнешь… А дальше у меня такой расклад: на бракера учиться пошлю. Карандаш да деревянная досочка для тычкования — не тяжело поднимать… Ага, не горбыль, рук не намозолят.
Александра насторожилась, быстро смекнула, что за словами Васиньчука. Мягко, обещально стелет…
— Под легкую лямочку ты меня — спасибо. Как же я напарниц оставлю, ту же Верку, Карпушеву… Не-ет, что всем, то и нам.
Намеренно медленно шла улицей Проходной, а потом и Чулымской… Неспешно перебирала слова Васиньчука, они поднимали приятное удивление: вот и теперь припекает директора старая любовь. Да, первая любовь, говорят, на всю жизнь занозой…
Потеплело, сильно на дворе обмякло, и уходила застойная остуда из барака, таяли белые зайцы куржака, только темная сырь по углам осталась. А было так: беремя три принесешь дров на истопле, калишь, калишь ту же плиту, однако стоит он, незримый холодок, в жилье и руки-ноги вяжет.
Вчера уперся Сережка и опять не взял в поселковую баню младшего: хлопотно, дескать, с Бориской. Раздевай, одевай, а еще и балуется в мойке, мужиков гневит. Вот и пришлось сегодня поднимать русскую печь да мыть младшего самой.
Лампа на полатях чуть сбоку стояла и светло, уютно тут, под самым потолком. Ровно дышат каленые кирпичи сухим жаром, сидит Бориска в большой деревянной лохани, хлюпается в свое удовольствие, а Александра, стоя на табуретке у печи, помогает малому.
