На вагонетку, по ее углам ровными тонкими свечами торчали четыре высокие слеги, они грузили сегодня горбыля больше обычного. Больше пилили шпалы рамщики, а потом на «черной бирже» мужики распочали табарок сухонького, вешней выкатки леса, и вот третий день горбыль идет облегченный — красота! Да, помнят о женском дне табаровщики, помнят про Александру с Прудниковой, про Аксинью Карпушеву, Верку Спирину и Афанасию Лютову — выполнится норма за восьмое марта!
Выкатили из цеха вагонетку, ударила в лицо слепящая голубизна неба и битое крошево солнца, что разбросалось в лужице у эстакады. У переводной стрелки узкоколейки стояла Эрна Ляуб и широко улыбалась, тянула сухоту желтой кожи по остро выпиравшим костям лица.
— Фрилинг, Эрна!!
Немка поймала веселый взгляд Александры, поняла-таки искаженное в произношении слово, радостно закивала:
— Вэсна-а…
Вагонетка тяжело завихляла, запостукивала на стыках рельс. В напряжении, припадая к вагонетке, Прудникова кричала Александре:
— Че язык-то по чужому ломаешь?
— Серьга слово из школы принес, а мне втемяшилось. Вместе робим, может, приятно Эрне свое-то от нас услышать. Хоть следочек от радости, а и тем баба погрелась.
— Так, так! — охотно согласилась Прудникова, удивляясь мыслям Александры и жалея напарницу. У самой душа донельзя утеснена: письма от мужика нет, а немку ей веселить надо.
В конце смены, когда они разгружали последнюю вагонетку в конце «белой биржи», неожиданно объявился Баюшев. В своей поношенной черной фуфайке и смазанных сапогах вывернул он откуда-то из-за высоких, плотно уложенных клеток шпал, по развалу горбыля поднялся на эстакаду и весело поздравил с наступающим праздником.
— Садись-ка, Мария, отдохни, дай мне малость размяться. Ага, отдышись.
Прудникова с теплой благодарностью посмотрела на мастера.
— Верно, Афанасьевич, задышалась совсем. Ну, наше дело таковско: вой не вой, а погоняй не стой!
Баюшев работал неспешно, но горбыль держал цепко и кидал его в штабель расчетливо: ровно тот прилегал один к одному.
К цеху пустую вагонетку толкала одна Прудникова.
Александра и мастер шагали по эстакаде следом, Баюшев с устатку сильно горбатил спину.
— Где сразу, что ты, Лучинина! Только с третьева захода и умаслил Васиньчука. — Илья Афанасьевич подергал желтыми усами и выпрямился. — Посулился, выпишет он немкам и картох, и капусты. А кончите севодня работу — шпарьте прямиком в контору. А затем, что получите дополнительные талоны на хлеб. Да, только женщинам к празднику. Сколько… Дневную норму — восемьсот грамм. Хватит?
— Хватит не хватит — хватит! Спасибо!
— И вот что, Лучинина. Скажи ты женщинам, поуговаривай: махните вы завтра на все домашнее и отдохните. Просто отдохните!
— Как это бездельно-то день просидеть? — растерялась Александра. — Не привышны мы к этому, не набалованы. Ладно, передам. Ну, кто как, а я попробую, ничевошеньки делать не буду.
— Вот-вот! Вся и хитрость. Ну, прощевай. Вон, дочушка за мной бежит, моя белобрысенька. Тут я, Машенька!
Дочурка Баюшева с сияющим лицом бежала навстречу по эстакаде.
— Ужинать мамка ждет!
Александра не выдержала:
— Любит она тебя, Афанасьевич.
— А как же! — горделиво выпрямился Баюшев и вдруг сразу закаменел лицом.
Александра поняла: двое сыновей у мастера на фронте и тоже вот писем нет…
Был день получки, выдали отвозчицам горбыля за полмесяца рублей по семьдесят с небольшим.
В пересмену — это уж в пятом часу дня, женщины сидели на солнышке, на развале горбыля у эстакады и долго тяжело молчали. И пилоцех молчал. В тишине лишь на крыше машинного зала мягко шипел паром маленький стоячок заводского гудка.
Первой вздохнула Прудникова, потом Карпушева, а разразилась-то словами Спирина. Была она в коротенькой, немыслимого фасона куртке, сшитой из пестрого армейского брезента. Короткая юбчонка, грубые шерстяные чулки домашней вязки — смешно и как-то жалко выглядела сейчас Верка.
— Ни хрена себе! Ломаем, ломаем хряп, а как получать, так затылок чесать!
— Наобум Лазаря выписали…
— Марценюк наряды закрывал, зараза! — горячилась Спирина.
— А Баюшев что обещал… На этот раз сотни по полторы сулился выписать, — напомнила Аксинья Карпушева, подставляя теплому солнцу свое худощавое заветренное лицо с грустными карими глазами. — Мы ево за язык не тянули, сам объявил.
— Жалко, что захворал вчера Афанасьич.
Александра подошла последней: она застоялась в очереди за деньгами.
— Ну, кадра, как дела?
Верка вскочила с горбыля, перекосилась своим розовым лицом.
— Дела идут, контора пишет, рупь дадут, а два запишут!
— Записал, записал Марценюк! — тяжело завозилась на горбылях красивая своим полным лицом Афанасия Лютова. — Санечка, это што тако? Это ж будет грабиловка. В контору надоть. Мухлюют они там!
Спирина едва не бегала в своих обшарпанных сапожнишках по сухой, прогретой уже эстакаде. Косой тенью своей маленькой фигурки гасила голубой блеск накатанных рельс.
— Бабы, пошли в контору глотку драть!
С бурой горбины сосновой обрези тяжело поднялась Карпушева. Она все еще ходила в полушубке, из-за цветной опояски комом торчали ее толстые суконные рукавицы.
