Поскольку слово «существование» обозначает какую-то реальность, реальность нашей тоски, но при этом не может не подразумевать некоей высшей реальности, мы сохраним его лишь в обращенной форме – мы будем говорить о философии несуществования, что не означает отрицания, но должно указать на состояние «человека, который лишен…». Философия несуществования будет философией изгнания.
Сад: «Люди осуждают страсти, забывая, что философия зажигает свой факел от их огня».
У искусства случаются приступы целомудрия. Оно не может назвать вещи своими именами.
Во время революций погибают лучшие. По закону жертвоприношений последнее слово остается за людьми трусливыми и осторожными, ибо остальные лишились слова, пожертвовав лучшим, что у них было. Говорят те, кто совершил предательство.
Только художники творят добро. Нет, говорит Парен.
«Чума». Все борются – каждый на свой лад. Трусость – только в том, чтобы упасть на колени… Явилась масса новых моралистов, и все они пришли к одному выводу: нужно встать на колени. Но Риэ отвечает: нужно бороться, и объясняет, как именно.
Изгнанник часами сидит на вокзалах. Передать атмосферу вымершего вокзала.
Риэ: «Всякому борющемуся коллективу необходимы люди убивающие и люди лечащие. Я сделал выбор и намереваюсь лечить. Но я знаю, что веду борьбу».
«Чума». А где-то в далеких портах вода розовеет в лучах заходящего солнца.
«Обращаться к Богу оттого, что вы разочаровались в земной жизни, а боль отъединила вас от мира, бесполезно. Богу угодны души, привязанные к миру. Ему по нраву ваша радость».
Тот, кто воспроизводит этот мир, как он есть, предает его, возможно, гораздо больше, чем тот, кто преображает его. Лучшая из фотографий – уже предательство.
Против рационализма. Если бы чистый детерминизм имел смысл, достаточно было бы одного верного утверждения, чтобы, переходя от одного следствия к другому, узнать истину во всей ее полноте. Но этого не происходит. Значит, либо мы никогда не произнесли ни одного верного суждения и суждение о всеобщей детерминированности тоже неверно, либо мы сказали правду, но правду
Для моего «творения против Творца». Одному католическому критику (Станисласу Фюме) принадлежит мысль, что искусство,
Следовательно, между апологетической литературой и литературой, вступившей в соперничество, середины нет.
Долг состоит в том, чтобы делать то, что ты считаешь справедливым и добрым – «предпочтительным». Легко ли это? Нет, ибо даже то, что считается предпочтительным, всегда делается с трудом.
Абсурд. Убивая себя, человек отрицает абсурд. Не убивая себя, он с помощью абсурда открывает в повседневности источник удовлетворения, отрицающий сам этот абсурд. Это не значит, что абсурда не существует. Это значит, что абсурд
Сурена. В 4-м акте возле всех дверей – охрана. И Эвридика, которая прежде находила такие замечательные слова, смолкает, безуспешно пытаясь выговорить слово, которое принесет ей свободу. Она будет молчать до конца – и потому умрет. А Сурена:
«Зачем ты растравляешь рану?
Я сердцем размягчусь, в борьбе с собой устану»[12].
Великолепный трюк классического театра, где сменяющие друг друга актерские дуэты рассказывают о событиях, не показывая их, – и, несмотря на это, интрига развивается, а волнение нарастает.
Парен. Они все схитрили. Им ни разу не удалось подняться выше своего отчаяния. И все из-за литературы. Коммунист для него – это человек, отказавшийся от речей и заменивший их
У всякого страдания, волнения, страсти есть пора, когда они принадлежат самому человеку с его неповторимой индивидуальностью, и другая пора, когда они начинают принадлежать искусству. Но в первые мгновения искусство бессильно что-либо сделать с ними. Искусство – расстояние, на которое время удаляет от нас страдания.
Это – трансцендентность человека по отношению к самому себе.
Благодаря Саду систематическая эротика сделалась одним из направлений философии абсурда.
Для Кафки смерть не является избавлением. Его смиренный пессимизм, по Маньи.
«Чума». Любовь приняла у них форму упорства.
