Не раздеваясь, они легли в постель и приняли позу, которой научились за время своей недолгой семейной жизни и которая так нравилась им обоим: Командующий обнял жену сзади, крепко обхватив руками ее живот, и прижался губами к ее шее. Они часто так спали.
Командующий трогал, гладил тело, живот, руки жены, но не мог заставить себя прикоснуться к тому месту в паху, где, как он боялся, зрел чумной бубон. Главное, у Зейнеп не было жара. Но заниматься любовью, как раньше, ей не хотелось. Не хотелось и Командующему.
Зейнеп снова заплакала. Командующий не стал спрашивать, почему она плачет, и молча продолжал ее обнимать. Разве не признавался он, сохраняя молчание, что знает о чем-то ужасном? Они уснули, потому что им очень хотелось уснуть. Уже ближе к утру сквозь сон обоим послышались какие-то крики с набережной. Но эти двое видели такие страшные и странные сны, что посчитали крики частью кромешного кошмара, творившегося в их головах.
Когда шум на время прекратился, Командующему показалось, что сейчас он умрет от тоски. После стольких трудов, тягот, боев и скитаний из города в город ему отмерили всего два с половиной месяца счастья. О Аллах, так мало! Если Зейнеп больна, это конец всему. Умрут не только жена и ребенок в ее животе, но и, скорее всего, он сам. И это, как ни жаль, могло означать конец мингерской нации! С улицы снова донеслись крики, но ужасные мысли, мучившие Командующего, не давали ему толком сосредоточиться на том, что бы это могло значить, и он снова уснул – или же убедил себя в том, что спит.
Проснулся он оттого, что лежавшую в его объятиях жену била дрожь. Командующий знал, что такое случается у больных чумой, когда растет температура. Он еще крепче, изо всех сил обнял жену, как будто мог тем самым умерить дрожь. От этого им обоим стало еще сложнее делать вид, будто они не знают, что Зейнеп больна.
В голове Командующего стоял туман от множества мыслей. Он успевал даже сердиться на жену: ну как она могла выйти из отеля по такой глупой причине?
«Ты пожертвовала нашим счастьем, нашим сыном, будущим нашей Родины – пожертвовала всем ради небольшой прогулки!» – вот что хотелось ему сказать. Но он понимал, что, если это скажет, между ними, скорее всего, вспыхнет ссора еще до прихода врача. Да и потом, много ли смысла копаться в прошлых ошибках? Надо было решить, что делать теперь. Однако нависшая над ними беда была так кошмарна, что разбегающиеся мысли не слушались Командующего.
Зейнеп снова заплакала, тихо и очень горько. Муж не смог заговорить с ней. Озноб бил ее еще дважды, но тело Зейнеп не казалось горячим. Командующий не знал, как поступить, не мог заставить себя подняться; ему хотелось, чтобы утро никогда не наступало, чтобы болезнь жены не развивалась, чтобы время остановилось. Но небо, как всегда на заре, уже окрашивалось в странные желтовато-розовые тона. И крики на набережной делались громче и громче…
Там собрались дервиши текке Халифийе, разъяренные похищением Хамдуллаха-эфенди. У них не было ни вожаков, ни плана действий. Желая отыскать своего шейха, с полсотни молодых мюридов еще до рассвета бросились вон из текке и, пройдя по улицам Кадирлера и Вавлы, спустились в порт. Никаких лозунгов они не выкрикивали и молитв не читали, лишь молча и упрямо двигались в одном направлении, следуя за тем, кто шел первым. Выбравшись к морю у Старой Каменной пристани, дервиши направились в сторону таможни, но там, где на набережную выходит Стамбульский проспект, они завидели живую стену из солдат Карантинного отряда и остановились.
Мюридами шейха Хамдуллаха двигал гнев, погнавший их на улицу. Для блага нового государства было бы лучше не препятствовать этим людям, которые, как явствовало из их поведения, собирались покинуть город и сбежать от чумы, не расставлять перед ними заслоны, а направить их к городской окраине. Но в городе правили не разум и логика, а подозрительность, усугубленная плохим пониманием происходящего. В результате солдаты Карантинного отряда, получив приказ из Дома правительства, заступили дорогу разъяренным дервишам.
Увидев перед собой преграду, молодые мюриды текке Халифийе разразились гневными криками. Так и вышло, что дервиши, для которых Отечеством была их обитель, где их кормили похлебкой и хлебом, а также присоединившиеся к ним по дороге сорвиголовы открыли новую страницу Мингерской революции и стали первыми зачинщиками анархии и хаоса, что воцарились в Арказе тем днем. Когда Командующий Камиль подошел к окну, чтобы посмотреть, что происходит снаружи, солдаты дали три залпа в воздух, надеясь напугать дервишей. Грохот выстрелов прокатился по всему городу.
Вернувшись к кровати, Командующий увидел, что жена снова плачет. Зейнеп взглянула на него, собралась с духом и встала. Приподняв платье, она показала чумной бубон.
