Да, уплотнение у нее в паху за сутки превратилось в бубон, не совсем еще созревший. Но скоро он созреет, и Зейнеп начнет корчиться от боли. Командующий уже сейчас видел по выражению ее лица, по взгляду, что ей больно, и понимал, что скоро она начнет бредить. Настал конец их счастливой жизни.
Да что там счастливая жизнь! Всему, всему конец! Он тоже скоро умрет. Теперь Командующий был так в этом уверен, что даже гордился своей способностью взглянуть правде в глаза. Он не из трусов! Но приступ беспощадной честности очень быстро прошел.
Командующий сел рядом с женой и легонько дотронулся до бубона:
– Больно?
Бубон еще не полностью затвердел и болел не сильно. Но в течение дня боль усилится, и тогда, чтобы хоть как-то ее смягчить, врач должен будет выпустить гной. Охраняя доктора Нури, колагасы Камиль видел много таких больных и сострадал их мукам.
Зейнеп легла на постель. В ее взгляде Командующий видел тоску и растерянность, и было понятно, что она винит себя в том, что с ней случилось.
– Лучше всего поехать в больницу Теодоропулоса, – заговорил Командующий. – Бубон надо вскрыть как можно скорее, тебе станет легче.
– Я не хочу в больницу! – сказала Зейнеп. – Не хочу отсюда никуда уезжать.
Командующий обнял ее, почувствовав, что Зейнеп этого ждет. Они долго молча лежали в постели, изо всех сил сжимая друг друга в объятиях. Кончиками пальцев Командующий ощущал дыхание жены, стук ее сердца, внутренние движения тела, перебирал в памяти все черточки ее характера, которые успел узнать за эти два с половиной месяца, и с тоской вспоминал, как хорошо и весело им было вместе.
– Вставай, милая, надо ехать в больницу, – проговорил он наконец.
– Разве не ты теперь здесь султан? Пусть врачи сюда приедут.
Командующий признал ее правоту. Лечение вполне можно было организовать в самом большом номере отеля. Впрочем, он знал, что вскрытие бубона нельзя назвать лечением. Поскольку больная – жена президента, все будут делать вид, будто это полезная процедура, которая должна спасти ей жизнь. Но на самом деле вскрытие бубона – как не вполне еще набухшего и затвердевшего, так и большого, до отказа наполненного гноем – не помогало больному выздороветь, а только облегчало (немного) его страдания. Да и в этом не имелось полной уверенности. Куда более достоверной, подтвержденной опытом наблюдений истиной было то, что огромное большинство людей, у которых появлялся бубон, умирало. Командующий часто слышал, как доктор Нури и врачи-греки говорят об этом, перебрасываясь фразами на смеси турецкого и французского.
Теперь, чтобы не сойти с ума, ему требовалось забыть все слышанное от врачей, все виденное в больницах и поверить, что больного с бубоном можно вылечить. Но едва он позовет докторов, как те напомнят ему о карантинных правилах и попытаются разлучить его с женой. Единственное, что можно сделать, чтобы этого не допустить, – уйти на карантин вместе с ней.
Но он ведь знал, что слухи о болезни Командующего, изолированного и запертого в отеле, грозят подорвать доверие людей к карантинным мерам и ослабить молодое государство. Почему жену президента не везут в больницу, спрашивать, наверное, не будут. Но вот о чем заговорят сразу: если сам Командующий не уберегся от чумы, ему ли нас спасать, ему ли учить нас старому языку и мингерским именам?
Зейнеп снова заплакала, на сей раз громко, со всхлипами. Ее била дрожь. Командующему не хотелось принуждать ее к поездке в больницу. Он думал о том, что жена не знает про испытания, уготованные больным чумой, и надо честно рассказать ей об этом.
Но Зейнеп хотелось только одного: чтобы муж крепко обнял ее и убедил, что все будет хорошо. И он обнимал ее, а она думала, что раз он не боится заразы, значит в самом деле любит. Потом она снова принималась плакать от страха.
Они долго лежали, крепко прижавшись друг к другу. Сквозь щелки в жалюзи просачивался утренний свет. Командующий смотрел на парящие в солнечных лучах пылинки, прислушивался к дыханию жены и пытался понять, что означает шум за окном.
Движение, спровоцированное похищением шейха Хамдуллаха, ширилось. «Восстание дервишей» поддержали шейхи других текке. Ни плана действий, ни политических целей, ни лидера это движение не имело, ибо возникло стихийно. Командующий, как и полагается мингерцу, хорошо знающему свой народ, по звукам, доносящимся с улицы, верно определил, что там происходит: задиристые солдаты созданного им Карантинного отряда вступили в бой с дервишами. Кровь еще не пролилась, но солдаты уже дали залп в воздух (хотя некоторые и утверждают, что по «противнику»). И пока все это происходило, Командующий лежал в постели, крепко прижимая к себе жену.
