За двадцать пять дней пребывания на посту премьер-министра Ниметуллах-эфенди ничего не изменил в кабинете, где доктор Нури когда-то каждый день встречался с Сами-пашой. И все же дамату казалось, что сейчас он находится в каком-то совершенно ином месте.
Ниметуллах-эфенди велел принести несколько шкатулок и футляров и передал доктору Нури печати, которые приказал изготовить бывший османский губернатор Сами-паша, гордый тем, что стал первым в истории страны премьер-министром, и связки ключей на серебряных и золотых цепочках. Затем он с обстоятельностью османского бюрократа изложил самые важные проблемы, стоявшие перед мингерским государством (включая ту, что бо́льшая часть чиновников этого государства давным-давно не показывалась никому на глаза). По нашему мнению, самой неотложной и страшной из этих проблем был голод в Арказе (прятавшийся под эвфемизмом «продовольственный вопрос»). Однако бывший и нынешний премьер-министры больше времени посвятили обсуждению похорон шейха Хамдуллаха, будущего текке и тариката Халифийе и символов королевской власти.
Посреди переговоров Ниметуллах-эфенди «вдруг» поделился с супругами недельной давности сном, под влиянием которого решил оставить почетную должность. Уверенный, что его мотивы заинтересуют всех, он хотел представить дело так, будто отрешился от власти по собственному желанию. Однако, на наш взгляд, после разразившейся на острове катастрофы, которой его правительство ничего не смогло противопоставить, удержаться на посту премьер-министра Ниметуллаху-эфенди было бы очень трудно. Он пришел к власти для того, чтобы отменить карантин. Однако теперь весь остров свое единственное спасение видел в возвращении к изначальным карантинным мерам.
Во время недолгой церемонии передачи власти, не занявшей и десяти минут, новый премьер-министр доктор Нури удовлетворил просьбу бывшего премьер-министра Ниметуллаха-эфенди о государственной финансовой помощи тарикату и текке Халифийе, однако решительно отказался дать согласие на то, чтобы заупокойный намаз по шейху Хамдуллаху был проведен в мечети Слепого Мехмеда-паши в торжественной обстановке и с государственными почестями.
Сразу после того, как бывший премьер-министр покинул кабинет, доктор Нури распорядился подготовить бронированное ландо и экипаж с охраной. Сидя взаперти в гостевых покоях, они с женой практически не имели возможности узнавать о том, что происходит в городе, и имеющиеся у них сведения были весьма отрывочны. Теперь же они собирались увидеть все своими глазами.
Получив указания от доктора Нури, кучер Зекерия для начала направил ландо в сторону площади Хрисополитиссы. Справа, в глубине сада, разбитого по указанию Сами-паши, какие-то люди расстелили покрывала и циновки на каменистом бугре в тени пальм и сосен, сидели на них и как будто чего-то ждали. На обочине улицы, ведущей вниз к церкви Святого Антония, в тени сосен, выстроившихся вдоль припорошенной медно-коричневой пылью проезжей части, тоже сидели и невесть чего ждали люди в таких же ярких, красно-синих одеждах, целые семьи и одинокие мужчины. Доктор Нури верно догадался, что это недавно пришедшие в Арказ крестьяне. После отмены карантинных мер, когда ограничения на въезд в столицу были сняты, сюда потянулись обитатели северных деревень, у себя в горах промышлявшие разведением коз. Одни бежали от беззаконий, которые творились в их краях после прихода чумы, от безработицы и голода, другие хотели задорого продать грецкие орехи, сыр, сушеный инжир и сосновый мед. На самом деле первым зазывать крестьян в город начал еще Сами-паша, в бытность свою премьер-министром; эту практику продолжил Ниметуллах-эфенди, и с той же целью – заполнить опустевшие рабочие места (например, в лавках на Старом рынке, откуда разбежались подмастерья). Получив работу, крестьянин с помощью городских знакомых через некоторое время находил жилье (как правило, дом в одном из христианских кварталов) и вселялся туда, иногда со всей своей семьей; но люди, сидевшие в парке и на обочине, пока еще не обрели крова.
Пакизе-султан смотрела на запертые двери, покосившиеся изгороди, зеленые деревья, желтые пустыри, розовые и фиолетовые цветы. Все казалось ей очень красивым, симпатичным и интересным. Дом с обвалившейся трубой, мальчик, прячущийся в саду от мамы, женщина, утирающая слезы краешком головного платка. Пакизе-султан провожала их взглядом, понимая, что обязательно напишет о них сестре. Вот куда-то целеустремленно шагает человек в черной одежде и шляпе. Вот, лениво развалившись на обочине, дремлют две кошки, одна серая, другая черная. Вот сидит на узкой улочке, скрестив ноги по-турецки, дед, а рядом – его внук (если бы муж не сказал, она и не поняла бы, что это нищие). Вот спит в гамаке седой старик. И еще Пакизе-султан видела множество лиц в окнах домов. Люди с любопытством смотрели на проезжающее по их улице бронированное ландо.
