Лекарь свернул листы пергамента и убрал их в суму, закрытую чернильницу завернул в маленький мешочек и положил туда же. Сейчас бесполезно что-либо решать. Как говорил ректор университета Сиэльстена, "слишком много переменных". Решение придет к нему само по прибытии на Зеленый берег, когда он увидит картину целиком, а не по кусочкам. И все же Филипп надеялся, что скоро к нему придет другое решение, другой вариант, который будет ему больше по душе.
Филипп задул лампадку. Больному действительно был нужен отдых, да и самому алхимику надоело сидеть в темноте. Пора было возвращаться на палубу и доложить о решении капитана его помощнику. Снова раздались шаги по деревянному настилу, затем, чуть более глухие, по лестнице. Скрипнула четвертая от двери в каюту ступень. Доски были хорошими и не скрипели, только эта, на четвертой ступени, ясно запомнилась Филиппу. Снова щелкнул замок, на секунду в каюте появился прямоугольник бледного света, отраженного серыми облаками, и так же быстро исчез, оставив каюту и лежащего в ней капитана в темноте.
Помощник капитана ждал лекаря у штурвала. Ждал там не один час, с тех пор, как лекарь сообщил ему, что переговорит с Солтом на счет смены курса. Стоило лекарю приблизиться, как помощник спросил:
- Добро?
Филипп кивнул. Помощник капитана тут же ушел по делам.
Меньше чем через минуту корабль изменил курс. Теперь он плыл на запад, наперерез шторму и навстречу Зеленому берегу. Филипп остался стоять у штурвала и наблюдал, как вращается вокруг темного провала, Ока, спираль чернильных туч. Изредка из той спирали вырывались молнии, которые казались крошечными на фоне громады шторма. Отсюда уже слышался вой злобного ветра и грохот беснующейся воды.
"Штормы здесь свирепые. Свирепее не найти. Да хранят нас боги" - Подумал Филипп. Затем перевел взгляд на запад. Не было видно даже тонкой полоски земли, но алхимик чувствовал, что они уже близко. Оставалось только переплыть через шторм.
С берега шторм не казался таким большим и опасным, но и того, что было, хватило, чтобы разогнать по домам суеверных жителей поселения. Ванессе были чужды эти суеверия, порожденные незнанием природы вещей, и она не находила ничего страшного в сильной и опасной, но далекой буре. Там небо было черным, над поселением оно было цвета мышиной шкурки, безобидно-серым.
Ванесса сидела на пристани одна, свесив ноги с полумостика, так что маленькие волны чуть-чуть не доходили до кожаных туфель. Она была семнадцатилетней девушкой с белой незагорелой кожей, угольно-черными волосами до лопаток, завивающимися у кончиков, и синими глазами. В красивом треугольном лице, не обезображенном ни оспой, ни грязью, прямой осанке, твердом взгляде, правильной линии губ, бровями вразлет, было что-то утонченное и аристократичное, то, что отличало ее от остальных деревенских девушек. Эти черты не могла спрятать даже неприглядная и простая одежда, которую она носила. Мужские штаны из грубой плотной ткани, которые сидели на ней немного мешковато, курточка из нее же, которая была ей немного мала, под ней - простая, не особо хорошего покроя блуза, отличавшаяся от курточки только цветом и качеством ткани, но не покроем. Одежда девушки, кроме блузы, была светло-коричневого цвета, под цвет глинистой земли в этих краях. Дома у нее лежал еще один комплект с черными штанами и черной рубахой. Причиной такого выбора была повсеместная грязь, которая отчетливо виднелась на одежде любых других цветов. Ванесса терпеть не могла ходить грязной, но еще больше она не любила, когда налипшая на одежду грязь была заметна. Поэтому ее одежда, как и одежда многих местных крестьян, была темного, землистого цвета.
