Однако он ошибся. Стоило ему подумать о промокшей одежде, как Филиппу на перчатку и рукав упали несколько капель дождя. Вода на руке как бы напомнила ему о том, что существует мир за пределами его мыслей, что он не замер, что он реален и не ждет его. Лекарь на время оторвался от мрачных мыслей и посмотрел на небо. Он с минуту искал что-то глазами, и, наконец, нашел - неяркое белесое пятно, отмечавшее то место, где было солнце.
"Сейчас не до свежего воздуха" - одернул он себя и снова перевел взгляд на море. Однако после всех этих дней, на протяжении которых он маялся с больным и жутко нервничал каждый час, каждую минуту, желание чуть-чуть развеяться было слишком велико. Такая простая вещь, как свежий воздух и ветер, казались Филиппу сущим избавлением, винным оазисом, источником живой влаги посреди пустыни. Лекарь чуть приспустил воротник плотной кожаной куртки под плащом. Такую легкую броню из выделанной кожи носили королевские оружейники, она была легкой и удобной, не стеснявшей движений, но Филипп выбрал ее потому, что она своим высоким воротником полностью закрывала шею. Плащ поверх нее был только предосторожностью. Стоило Филиппу опустить воротник, как он почувствовал прикосновение холодного влажного ветра, и тут же - тепло солнца, скрытого за плотными серыми тучами. Лекарь подцепил пальцем край белой полотняной маски и аккуратно приподнял ее. Свет упал на подбородок. Боли он не почувствовал. Тогда Филипп снял маску целиком.
Он закрыл глаза и вздохнул, с наслаждением ощущая тепло солнца и запах соленого моря. На мгновение он вспомнил детство, когда болезнь еще не настигла его, когда он мог гулять под открытым небом без плаща, маски и перчаток; вспомнил знойное лето и игры с другими детьми, купание в реке и рыбалку с тростниковой удочкой. Вспомнил, как тогда воздух от жары становился вязким настолько, что было тяжело дышать, как он вяз в нем, точно муха в меду, и как спасал от жары уже давно пересохший ручей. На его бледном лице появилась улыбка. Как давно это было, кажется, что прошли века.
Лицо у лекаря было молодым, с профилем, достойным быть опечатанным на стороне серебряной кроны, и его можно было бы назвать красивым, не будь оно мертвенно, совершенно белым, с обескровленной полупрозрачной кожей, не будь видна каждая прилегающая к ней артерия, вена и сосуд в отдельности, вполне себе полнокровные. Вся его одежда скрывала почти мраморный цвет кожи: плащ, перчатки, маска, плотная кожаная куртка и такие же штаны, не оставлявшие ни одного открытого участка тела. Когда-то он мог находиться на свету без плаща, перчаток и маски, очень давно, но мог, до болезни. Теперь ему редко выпадал случай вот так стоять под солнцем, не укрываясь от него ни навесом, ни маской с плащом. От недостатка солнечного света его кожа приобрела этот болезненный бледный цвет. Но сейчас эти проблемы отошли на второй план. Свежий воздух и солнечный свет только слегка успокоили его. Со стороны казалось, что Филипп был спокоен, однако внутри у него ворочалось то же беспокойство, почти страх, которое сейчас испытывали все моряки.
Моряки... Вряд ли кого-либо из команды фрегата можно было испугать штормом. Это были опытные мореплаватели, многие из которых только что возвращались с очередной Северной войны. И ни их, ни Филиппа не пугал страшный шторм, мимо которого они плыли. Капитан сознательно отдал приказ плыть параллельным к линии движения шторма курсом в надежде разминуться с ним и пристать к Зеленому берегу на два-три дня позже, не подвергая риску команду и корабль. Команда не привыкла обсуждать приказы капитана, который провел их через две Северные войны и не один шторм. К тому же, еще до ссоры, капитан был лучшим другом Филиппа, и лекарь хорошо знал возможности своего давнего друга, бывшего адмирала королевского флота, и не имел ничего против этого решения. До вчерашнего дня.
