Ближе к обеденным часам началась сборка аппаратов. Конструкции казались сложными только для незнающих людей, на деле каждая служила строго определенной цели и была лишь немногим сложнее пареной репы. Аппараты для дистилляции, холодного отжима, фильтрации и последовательного разделения вещества на элементы. Единственное, чего требовала сборка - это аккуратность и обходительность. Большинство колб, трубок и сосудов были стеклянными, редко - глиняными. Спешки и применения грубой физической силы процесс не терпел, как излишней неуклюжести. Филипп, которого никто не смог бы в ней упрекнуть, только с интересом наблюдал, как Ванесса быстро собирает свою часть конструкции. Так, как будто она тренировала сборку и разборку аппарата, когда ей нечего было делать.
Комната с аппаратами была точной копией комнаты Ванессы, за исключением предметов мебели. Из нее в комнатке был только стул, который был занят ретортой и разными мелкими приспособлениями: трубками, краниками, прокладками из кожи, ножками для колб, кольцами для штативов и самими штативами.
Собирая участок за участком уже второго аппарата, Ванесса думала, о чем бы ей спросить Филиппа. Ей хотелось как-то завязать разговор, но вместе с тем в голову ей ничего не лезло. Перед глазами девушки предстала картина бутылки с горлышком, заткнутым гигантской пробкой, диаметр которой был в десятки раз больше диаметра горлышка.
С ее губ невольно сорвалась усмешка. Да, именно так она себя и чувствовала: как будто кто-то перекрыл клапан в потоке идей и мыслей. Или забил его какой-то ерундой, как та пробка.
- Чему смеетесь? - Спросил у нее Филипп.
- Да так, своим мыслям. Вспомнила вот...
И она действительно вспомнила.
- Вспомнила, как мы шли к "Гордому" от моего бывшего дома. Я тогда еще не сразу поняла, как вести себя, и по привычке продолжала хамить. Сейчас я, кажется, перестала... Но вот у вас, Филипп, язык тоже как розга в храмовой школе.
- Согласен, характер у меня далеко не шелковый. Десятилетия работы с трупами, больными и колбами оставляют свой отпечаток. Например, черный юмор. Когда я проходил стажировку в университете, у очередного жителя, умершего от чрезмерного пьянства, в одеждах нашли подкову, приносящую удачу. И кто-то пошутил про то, что она слетела, когда покойник отбрасывал копыта. Мне и сейчас она не кажется особо смешной, но тогда показалась просто ужасной. Как позже выяснилось, это профессиональная черта всех опытных лекарей, которые за свою жизнь насмотрелись... Всякого. Да и до начала моего обучения характер у меня был не самый приятный.
- И при этом вы соблюдаете этикет. В этом что, есть логика?
- В этом есть один положительный момент: им можно завуалировать что угодно. И грубость тоже, хотя я не привык ее скрывать. Да, даже грубость. Человека всегда есть за что ударить обухом по голове, знаете ли. Вопрос в том, нужно ли это делать? Надо знать, что стоит говорить, а чего не стоит в конкретный момент, в конкретной ситуации. Это приходит с опытом. Но не все следуют таким простым правилам.
- Вы про этикет или про свои личные принципы?
- Про этикет. За двадцать лет он так изменился... Дама легонько улыбается тебе и помахивает веером, и непонятно, то ли желает твоей скорейшей смерти от тифа, то ли, извините, пытается затащить в постель. Везде подтексты и игры разума. А собрание или бал так и вовсе сплошная головоломка для настоящих гениев. Каждый безостановочно любезничает и каждый чего-то хочет, лебезит или требует, кто-то ненавидит другого, кто-то хочет кого-то. И никто ничего не говорит прямо. Исключение - те, кто ничего не боится или кто уже пьян, что, в общем-то, одно и то же. Кому-то все откровенно скучно, кроме столика с алкоголем и яствами, и я их понимаю. Во времена вашей юности многое было по-другому, Ванесса. Тогда я с большим удовольствием ходил на приемы.
- Честно говоря, я толком не помню ничего из моей жизни во дворце, когда я была младше семи лет. И обсудить с вами эти вещи я не смогу.
- Но хоть что-то вы должны помнить.
- Попытка переворота. Толпы черни. Смерть моей матери и всех, кто был рядом. До этого - ничего. После - корабль, море, потом Зеленый берег.
Повисла долгая тишина. Ванесса не знала, о чем думает Филипп: корит себя и ищет ли способ обернуть неприятный момент в благоприятный. Или молчит, понимая, что лишних слов не надо, и ждет, пока повисшая в воздухе тяжесть сама выйдет в открытое окно. Ванесса первой прервала неловкое молчание:
- Конечно, это не самый приятный эпизод в моей жизни. На самом деле, самый неприятный и страшный. Но первые семь лет моей жизни, прожитые во дворце, были самыми радостными. Если бы вы рассказали мне о том, что было до и после моего рождения, я бы была вам очень признательна.
- Небольшой экскурс в новейшую историю? Скучаете по дому или просто хотите знать судьбу своей родины?
- Я скучаю только по жизни, какой она была до бунта, по дому, который помню. Не по своей родине и уж тем более не по тем, кто этот бунт устроил. И да, мне бы хотелось знать, что происходило в то время.
Лекарь недолго думал, с чего ему начать.
