Ванесса мысленно с ним согласилась. Она вспомнила, что половину ночи ее опекун проведет дома, работая над теоретическим составом препарата. Со спокойствием и радостью она слушала дальше. Так хорошо она не чувствовала себя очень давно. Ванесса слушала Филиппа, понимала, что он интереснее и приятнее в тысячу раз самой лучшей книги, даже той, которую он сам написал, и была счастлива. Алхимик это чувствовал и с наслаждением дарил подопечной секунды своего времени.
С наступлением ночи Ванесса легла спать. Филипп продолжил то, чем он занимался всю предыдущую ночь. И снова его не отпускало счастье. Казалось, кто-то специально закачивал в него радость, вводил в кровь восторг. Однако это чувство не появлялось из ниоткуда, и невидимая сила, редкими временами управлявшая его рукой, не была источником этой радости. Филипп чувствовал, что делает это для Ванессы, оставляет часть себя вместе с этими словами на страницах фолианта, часть своей души, которую его подопечная почувствует, прочтя эти строки. Он продолжит занятия с ней и после своей смерти. А тот, кто ведет его руку, заполнит пустые страницы в конце чуть позже, заполнит их тайными знаниями. Сильными знаниями, сокрытыми ото всех смертных, запретными для всех и каждого. И столь кощунственными, что Филипп не решался взглянуть даже на заметки темного Бессмертного. Алхимик догадывался, какая судьба уготовлена Ванессе, но не пытался вырвать те страницы или сжечь фолиант. Тьма не причинит ей вреда. Более того, Филипп был уверен, что это своеобразный подарок. Награда за все перенесенные ей муки, вознаграждение, довесок к судьбе, чтобы она была справедливой. Он так думал или Бессмертный заставлял его так думать, было не важно. Важно было закончить фолиант к исходу третьего дня. Филипп писал и чувствовал, как фитиль стал короче на треть. На столе тикали карманные часы, но ему казалось, что звук доносится отовсюду, звучит в голове и стенах, и тикают даже чернила, нанесенные на бумагу. Абсолютно все напоминало ему о сократившемся времени и о том, сколько ему осталось. Это не вызывало страх, Филипп уже в какой-то мере смирился с неизбежным, доносившееся отовсюду «тик-так» было лишь стимулом. Этот стимул был лучше боли, лучше удовольствия, лучше всякого страха и переживания. Впрочем, нет. Мысли о Ванессе подготавливали его лучше всего. Ведь для кого он это делает, кого взял под опеку, спас и обрек себя на смерть? Кого он уже считает дочерью, и только воспоминания о Солте напоминают ему, что Ванесса — не его родная дочь? К кому он привязался так, что готов отдать жизнь за нее, кто пробудил в нем отцовский инстинкт и прогнал ставшую привычной тайную обреченность, которая преследовала его много лет? Она, только она, Ванесса. И, думая об этом, Филипп также думал, что рад предначертанному. Пусть он умрет, но Ванесса будет жить, и будет под опекой куда более надежной, чем его, Филиппа.
Два дня, одна ночь. Тик-так. Тик-так.
Филипп не спал. Ни днем, ни ночью он не смыкал глаз, однако не чувствовал усталости. Второй день прошел в том же ритме, что и первый, только принес еще больше счастья. Ведь у лекаря оставалось еще меньше времени, он с еще большей радостью дарил Ванессе свое время и наслаждался ее обществом, радовался, что его время, а значит, жизнь, во время уроков переходит в ее знания и ее умения. Второй день был прекраснее первого в десять раз для них обоих и завершился он прогулкой по лесу, рука об руку. Те же разговоры, только еще более увлеченные, тот же смех, только громче и искреннее. Ванесса не могла знать, сколько осталось ее опекуну, которого она мысленно уже называла «папа» и думала, как бы поосторожнее перейти на «ты» с ним. Она только понимала, что такой порядок дня останется с ней еще какое-то время, и тоже была счастлива.
Ночью третьего дня, когда начались третьи сутки, обещанные Бессмертным, Филипп писал последние разделы и главы. Внутри него ничего больше не менялось, за исключением одного. Алхимик уже с нетерпением ожидал, когда настанет его последний час, ожидал закончить фолиант, провести с Ванессой последний день. Он был влюблен в нее так, как отец влюблен в дочь, отцовской любовью, и заранее зная об их последней встрече, ждал ее с нетерпением.
Ну, еще ему надоело слышать бесконечно тиканье вокруг и внутри головы. Ожидание собственной смерти вряд ли кому-то доставляло удовольствие, и не было совсем ничего необычного в том, что Филипп ждал ее, как старого друга, который, к тому же, сильно опаздывает. Алхимик давно играл со смертью, которая не могла забрать его «естественным», старческим путем. Ожидание смерти вызывало в нем только волнение, нетерпение и легкую, насмешливую улыбку. Он столько раз показывал старухе с косой «хер», что знание о приближающейся кончине казалось хорошей шуткой. Конечно, это было только в отвлеченных мыслях алхимика. Каждый раз, когда он вспоминал чувства того сна или пытался представить, что по-настоящему умрет, по спине него пробегал холодок, и всякое желание шутить пропадало.
