Эрик первым начал спуск на берег, лекарь двинулся за ним следом. По правую сторону от трапа на пристани высилась небольшая куча уже знакомых ящиков и рулонов ткани, крупных мешков, накрытых местам порванной парусиной. Рядом с наваленными друг на друга вещами, у самого подножия трапа, стоял незаметный сухой старик лет шестидесяти пяти, с седой бородой, одетый в коричневую потертую рясу, капюшон которой безвольно повис сзади. Одежду опоясывал кусок веревки. Старик горбился, дряхлые мышцы спины уже не могли поддерживать торс, плечи и голову, и он тяжело опирался на посох, вырезанный из ветки какого-то местного красного дерева. На ногах старожила доживали свой век ботинки из бычьей кожи, неладно скроенные и местами порванные, большей частью грязные. На рясе заплаток было не очень много — порядка пары десятков, все ближе к подолу, за который в свое время часто цеплялись руки вымаливающих подаяние нищих, теперь — только колючки растений и зубы дворовых псов. Ряса была в самый раз для сухопарого старика, такая же узкая в подоле, как и его плечи. Из-под подола торчали иссохшие, как у мумии, голени, а из рукавов — такие же сухие и тонкие предплечья и кисти рук. Сходство с мумифицировавшимся ископаемым из склепов Мараката усиливалось еще больше из-за цвета кожи старика — морщинистая, почти одного цвета с рясой, она была смуглой, желтой и сухой на вид и оттого казалась еще темней. Ничего примечательного, кроме возраста этого человека, Филипп с первого взгляда не заметил, ведь старик выглядел как все бродячие проповедники, и наверняка прошел бы мимо. Но старик вышел из своего угла из ящиков и рулонов ткани, вышел почти навстречу двум мужчинам, сделав шаг к подножию трапа так, чтобы стоять с самого края трапа как бы ненавязчиво. И все же пройти мимо, притворившись слепым, было невозможно. Это короткое и быстрое перемещение почему-то отвратило лекаря, и секундой позже Филипп подумал, что было в этом движении что-то знакомое. Где-то он уже видел подобное поведение на Большой земле. Догадка пришла тут же, мгновением позже. Из-под маски не было видно, как алхимик невольно нахмурился: «Не проповедник. Церковнослужитель».
Тем временем близился конец трапа, и священник был уже так близко, что Филипп смог рассмотреть мельчайшие детали его внешности. Борода священника была довольно длинной, доходила до середины груди и имела неопределенный серый цвет. Однако у этой бороды не было ничего общего с благородной сединой, которую Филипп не раз видел у престарелых ученых Академии и Сиэльстенского университета. Цвет ее был грязным, чередовался с серо-бурыми и абсолютно белыми волосками, рябая борода освежала воспоминания об оспе и не вызывала ничего кроме отторжения. Помимо всего, в ней резвились блохи и вши, что вовсе не было чем-то необычным. И при дворе короля у многих знатных дам были вши в волосах. Тем не менее, эта черта неизменно отвращала Филиппа. Не вши, которых у него, между прочим, тоже не было, а именно блохи. Лекарь терпеть не мог блох.
Священник все стоял и не сводил своих маленьких, глубоко посаженных черных глаз с лекаря. Иногда он переводил их на Эрика и тогда смотрел более приветливо.
Как и думал Филипп, старик подождал, пока они дойдут до конца трапа, и только потом поприветствовал их.
— С новым днем вас, добрые люди.
Голос у священника был старческий, грубый, что поверхность точильного круга, вовсе не ласкающий слух. Однако в нем не чувствовалось бед и болезней, свойственных старикам, от которых их голос становится вялым, бессильным и безучастным. Этот, хоть и выглядел на сто лет старше, чем ему было на самом деле, говорил бодро.
— Добрый день. Извини, Мартин, на этот раз без поселенцев. — Ответил ему Эрик. Филипп предпочел держаться чуть в стороне. — Война с северными племенами тарков, призывы, плыть некому. Те, кто бежит от войны, бегут на юг, а не на запад, за Серединное море.
— Во имя Бессмертных, опять война! Горе, горе народу, которым правит такой король, что ни дня не может прожить без войны! — Вскричал священник и воздел очи горе. Солнце блеснуло в его черных глазках.
— Войны всегда были и будут, такова уж человеческая природа.
— Ваша правда, как бы это не было горько осознавать. — Кивнул старик. Его лицо сделалось грустным, но ненадолго. — Ваш фрегат, стало быть, тоже на войне был.
— Был. Ну, уж мы свое отвоевали, теперь снова возвращаемся на мирную службу. Теперь все вернется на круги своя.
— Благая весть. Но раз так, то где же почтенный капитан Солт? Помню я, он каждый раз в числе первых сходил на берег, как только корабль приплывал.
Филипп почувствовал неладное еще до того, как священник задал свой вопрос касательно капитана. Старик то и дело переводил на него свои глаза и как будто пытался взглядом сделать дыру в маске лекаря, увидеть, что за чувства таятся за белой материей.
— Капитану нездоровится. — Ответил за Эрика Филипп. — Ему стало плохо на пути к Зеленому берегу, он сейчас лежит у себя в каюте.
