Сейчас он действительно выглядел лучше, чем днем. Филипп решил, что с этой болезнью лучше давать Солту препарат чаще, пять раз в день. Это означало, что алхимические аппараты теперь будут работать постоянно, по восемь часов, если считать перерыв в работе для охлаждения и чистки. Постоянно, как и сама Ванесса. И она была готова к этому, лишь бы ее отцу стало лучше, и лишь бы ему не становилось резко хуже к ночи.
Солнце зашло, по ее ощущениям, час назад. В этот час ее отец резко вздохнул, как будто кто-то убрал задвижку в легких или ослабил клапан, его дыхание вновь стало глубоким и медленным. Несколькими секундами позже Солт открыл глаза. Сначала он смотрел как сквозь туман, но его взгляд быстро становился осмысленным. Он моргнул несколько раз, узнал потолок, который ему было так приятно видеть раньше. Все это время Ванесса не отрывала от него глаз и старалась не дышать. Краем глаза Солт увидел ее, попытался повернуть голову, поморщился. Со второй попытки у него получилось. Очень недолгое время капитан смотрел на Ванессу без выражения на лице, прежде чем понял, что это не сон, и улыбнулся. В уголках глаз у него появились мутные слезы.
— Привет, Ванесса.
Она пересела со стула на угол кровати, ближе к отцу, поддавшись порыву. В уголках ее глаз тоже блестели слезы радости. Ее рука, все еще облаченная в перчатку, коснулась щеки Солта.
— Отец, я так рада, что ты проснулся! Как ты?
— Как ты выросла за эти три года. — Сказал он, будто и не слышал ее вопроса. Потом ответил хриплым голосом. — Как я? Неплохо, совсем неплохо. Только это ненадолго.
— Что ты такое говоришь? Тебе лучше, разве ты не чувствуешь сам?
— Чувствую, дочка, чувствую. Как же хорошо, в конце концов, оказаться дома. И на войне, и в море я только и думал, что о доме. И я бы обнял тебя, если бы мог встать, и поцеловал бы, не будь я болен.
Он долго смотрел в глаза Ванессы, которая улыбалась сквозь слезы. Потом взял ее руку, которая была все еще на его щеке, и поцеловал перчатку, тыльную сторону ладони.
— Какой красавицей ты стала. Тебе место на балу, а не в этой деревне. Настоящая принцесса, будущая королева. Совсем как твоя мать.
Ванесса не ответила, позволила слезе скатиться на щеке, сжала его руку своей и положила вторую ему на грудь. Тут выражение на лице ее отца перестало быть радостным и мечтательным.
— А где Филипп? Он здесь, с тобой? С ним все в порядке?
— Да, здесь, он спит. — Ответила Ванесса и мысленно спросила себя, зачем ему сейчас может понадобиться Филипп.
— Можешь разбудить его? Мне нужно с ним поговорить. Это очень важно.
— Да, сейчас… — Она кивнула и встала с кровати. Почему-то ей снова стало не по себе, почти как вчера утром, когда ее разбудил беспричинный страх.
Не прошло и минуты, как Филипп был у кровати Солта вместе с Ванессой.
— Нет, Ванесса, останься. — Остановил ее Солт, видя, что она собирается уйти из комнаты. — Это касается и тебя тоже.
Филипп придвинул к ней стул, Ванесса села. Лекарь остался стоять за спинкой стула.
— Филипп, я сейчас попрошу тебя об одной вещи. — Говорил Солт. — Это не одолжение и не дело. Не знаю, согласишься ли ты. Может, ты меня все еще ненавидишь. Я давно хотел спросить, злишься ли ты…
— Нет. — Коротко ответил лекарь. — То, что прошло, осталось в прошлом.
— Вот как… Знаешь ли, мне все это время очень хотелось думать, что ты все еще мой друг. Приятно узнать, что это так. Еще одно… Я хотел бы спросить, позаботишься ли ты о Ванессе, если меня вдруг не станет? У нее кроме меня больше никого нет. А здесь, на берегу, и тем более…
— Папа, что ты говоришь!? — Воскликнула Ванесса. И непонятно было, чего в ее голосе больше, возмущения или горечи. Она смотрела то на отца, то на Филиппа, и в ней росло странное чувство. Она не понимала, к чему этот разговор и просьба, почему ее отец говорит о своей смерти, как обреченный, как будто он сдался, а ее заранее поделили и предали. — Ты разве не чувствуешь, что тебе лучше? Я не понимаю… Ведь болезнь отступает, почему ты просишь его позаботиться обо мне так, как будто тебе осталось не больше часа? Филипп, да скажи ты ему!
— Это просто предосторожность, дорогая. — Улыбнулся ей отец, но в глазах его была грусть.
— Ванесса права. — Лекарь старался говорить твердо. У него даже получалось. — Шансы еще есть и они достаточно велики.
— Филипп, ответь. Мне нужно знать, согласишься ли ты, пойдешь ли на это, если все обернется хуже некуда. Приютить чужого ребенка, да еще в такой ситуации, как эта — далеко не каждый способен на такое.
«Я не хочу, чтобы они дальше это обсуждали. — Думала Ванесса. — Не хочу, чтобы дальше делили меня, как будто мой отец уже умер! Почему он просит лекаря об этом? Он же совершенно незнакомый ему человек, незнакомый мне человек, как он может быть моим опекуном, как он может соглашаться или отказываться, пока мой отец жив!?»
Филипп казался ей чем-то чуждым и незнакомым. Впервые за все время она хотела, чтобы он исчез из ее дома. Умер.
«Черт, да откажись ты! Даже не смей соглашаться!!»
