— Я согласен, только если Ванесса не будет против. — Кивнул он. Ванесса думала, что взорвется от злости, но следующие слова Филиппа развеяли половину ее чувств, как прах по ветру. — В конце концов, она — твоя дочь. Пусть она решает. И вообще, какого черта ты себя хоронишь, адмирал?
— Не хороню. — Улыбнулся он. — Я хотел знать, примешь ли ты ее, если все обернется очень плохо. И я рад слышать, что примешь. Всегда знал, что тебе хватит благородства на подобный поступок. А ты не сердись. — Сказал Солт, повернувшись к дочери. — Ты ведь знаешь, почему я так делаю. Я очень не хочу, чтобы ты осталась совсем одна, тебе нужен кто-то, кто будет рядом. И я знаю, что тебе будет тяжело решить, что на это нужно время. Но ты пока не думай об этом. Думай, когда надо будет об этом думать. Всему свое время и свои силы.
Ванесса слушала отца и чувствовала, как от этих слов в ней исчезала, таяла и рассыпалась злость. Злость эта, подобно плотине, перекрывала горечь от короткого разговора, запирала в девушке на семь печатей бурю отрицания, жалости к отцу и к себе, горький бессильный гнев, ущемленную гордость и удушающие слезы. И дочь адмирала отчаянно хватала остатки этой злости, потому что знала: как только злость исчезнет, она заплачет. Так и случилось.
«Но он чужой!» — Хотела воскликнуть Ванесса, но промолчала, почувствовав в горле комок жгучей горечи. Не злости, а горечи. Когда она заговорила, ее голос начал дрожать:
— Мы вылечим тебя. Обязательно вылечим. И мне ни о чем не придется думать.
Она взяла руку отца и села рядом, просто глядя на него. Филипп стоял. На душе у него остался неприятный осадок после разговора. Ему было приятно наконец-то узнать, что Солт все еще считал его своим другом, однако он чувствовал, знал и чувствовал, как Ванесса злилась на него, как ей хотелось, чтобы он просто исчез из их дома. Впервые Филипп почувствовал себя лишним рядом с Солтом, и ему очень хотелось, чтобы Ванесса перестала чувствовать себя преданной. Забыла их разговор.
Солт уснул. Ванесса все сидела рядом.
Лекарь не знал, что ему делать, попытаться заговорить с ней или просто оставить ее в покое. И решил оставить. Она наверняка сейчас сидит и думает над словами отца, подумал он. Ей всего-то нужно, что обдумать их. Понять сердцем, что ее никто не предал и не поделил, что ей незачем грустить. А если нет, то еще один разговор с ней прогонит эти мысли. Филипп так решил и пошел спать в надежде, что утром ему и ей станет лучше.
Второму разговору не было суждено состояться.
Прошла ночь. Ванесса легла спать только поздним утром, после того, как из последних сил сварила лечащий препарат. Ей долго не спалось.
Наступил день. Ванесса успела задремать только на несколько минут. Ее разбудил крик Филиппа.
Она вскочила с постели и увидела, как Филипп стоит над Солтом и зажимает ему шею рукой. Рот отца и простыни вокруг головы были в крови.
— Ванесса, у него идет кровь горлом! Нужно остановить!
Ванесса тут же спрыгнула с печи, бросилась к полкам. У нее где-то был препарат для быстрой остановки кровотечений, на верхней полке слева. Только подбежав к ним, девушка схватила нужный флакон, опрокинув несколько стоящих рядом. Мгновением позже она оказалась около Филиппа.
— Заливай в горло, у него внутреннее! Скорее!!
Ванесса трясущимися пальцами сорвала пробку, засунула горлышко в рот отца. Филипп приподнял голову Солта, не переставая зажимать открывшуюся рану на шее. Почти весь флакон опустел.
— Лей на рану! — Крикнул Филипп, заметив, как мало осталось жидкости.
В этот момент Солт не то сглотнул, не то дернулся. Раздался звук, как будто что-то лопнуло или порвалось. Его рот наполнился кровью, как кубок — вином, капитан стиснул зубы, и ручейки крови выплеснулись ему на губы. Они медленно начали стекать по щекам к шее. Его руки, до того сжимавшие простыню в кулаках, расслабились.
Глаза у капитана были широко открыты. В них не было боли, только удивление. И смирение.
Они медленно становились стеклянными.
Ванесса застыла, глядя на кровь и на то, как Филипп медленно отнимает руку от открытой раны на шее. Уже не для того, чтобы девушка вылила на нее препарат. Глаза Солта стали безжизненными, и блеск в них был только отражением того света, что лился из открытого окна. Ванесса заметила это, ее рука в один миг ослабла. Флакон с препаратом упал на пол, разливая драгоценную жидкость.
Воздух в одно мгновение стал горьким и жгучим, как будто в нем был пепел и дым, от него так же слезились глаза. Лекарь закрыл глаза покойнику и встал над кроватью, сняв маску и приложив ее к груди наподобие шляпы. Рядом с ним Ванесса упала на колени перед кроватью и заплакала. Этот плач тихо, отчаянно и горько проклинал за бездействие и предательство весь мир, всех людей и богов, живущих в нем, клял сами кости мироздания, любую силу, все доброе и злое. И ей уже было все равно, увидит ее кто-то или нет.
