«Во всем том бреде, что мы наговорили друг другу, что-то есть», — думала я, стоя под душем. Бардин с Сережей уехали, а я, обследовав дом, с удивлением убедилась, что в самом деле осталась одна. Чудеса… Чего он этим добивается? Должно быть, мои дела совсем плохи, раз он так уверен, что я не сбегу. Вдруг он мне действительно поможет? Ага, такой поможет только в гроб лечь. Что он там болтал про интересные сведения, которыми я якобы располагаю? Я понятия не имею, кто убил Китайца. На вопрос: за что — могу назвать десятки причин. У меня самой их было две. Я желала ему сдохнуть тысячу раз на дню, но я не убивала. Мне это даже в голову не пришло, и Славка тоже не убивал, у него кишка тонка. Выходит, убил кто-то третий… и им мог быть кто угодно. Бардин сказал что-то, вызвавшее у меня странные мысли, а вот: «Есть еще кто-то, кто тебя очень боится»… Боится меня? Чушь… Стоп, почему меня можно бояться? И это он сказал: я что-то знаю. В моем мозгу есть информация, о которой я не догадываюсь. Бред… Допустим, я знаю, нет, я могу знать, кто убил Китайца, и этот кто-то по неведомой причине, боясь разоблачения, жаждет моей смерти. Если мы отыщем этого человека. Бардин получит убийцу своего друга, а я убийцу Зойки. Неужели он в самом деле так думает? А почему бы и нет? Вдруг мы действительно доберемся до этого сукина сына? Тут я поймала себя на мысли, что уже несколько раз употребила местоимение «мы», подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение и грустно покачала головой, «Ничему тебя, дуру, жизнь не научила». Бардин может иметь в виду одно, а говорить совершенно другое. Верить словам подобного типа… А у меня есть выбор? Верить, не верить, какая разница, потом разберусь. Я хочу найти гада, что накинул ремень на Зойкину шею, и пристрелить его (господи, неужели я это сделаю?), и пусть потом Бардин катится ко всем чертям.
Я легла на постель и попробовала думать о чем-то другом. Например, о своей дальнейшей жизни. Я нашла убийцу, я сделала, что хотела, а дальше? Дальше, дальше… нет никакого дальше, и ни о чем, кроме этого мерзавца, я думать не могу.
Я слышала, как они вернулись, подъехала машина, хлопнула входная дверь. Саша, не заходя ко мне, крикнул:
— Идем ужинать! А я ответила:
— Спасибо. Не хочу. — Когда Бардин сочтет нужным что-то сказать, пусть говорит, а я подожду. Я терпеть не могу играть в карты, но насчет нервов он ткнул пальцем в небо.
Стук был настойчивым. Я приподнялась, сказала:
— Да.
— Да.
И Бардин вошел.
— Собралась спать?
— Не знаю, чем занять себя. Сплю и стою под душем, — говорила я спокойно, следя за своим голосом, ни намека на ядовитость. Он сел в кресло, опершись локтями на колени и сцепив пальцы замком. Он молчал, и я молчала. Молчание присутствовало в комнате как нечто материальное. Я прикрыла веки и слушала, как бьется мое сердце, прошло минут пятнадцать, я повернула голову и сказала, глядя на него:
— Кажется, я поняла, что ты хотел сказать.
— Да?
— Кажется. Ты имел в виду, что убивший твоего друга и тот, кто повесил Зойку, — один и тот же человек. Я правильно тебя поняла?
— Возможно.
— Что “возможно”? — Он обладал удивительной способностью мгновенно выводить из терпения. — Возможно, что я права, или возможно, что это один и тот же человек?
— Возможно.
— Убирайся, — вздохнула я устало. — Я хочу спать.
Он поднялся с кресла и пересел на кровать.
В этом не было никакой нужды, и в первое мгновение я испугалась, но Бардин смотрел куда-то в пол, я видела его изуродованную щеку и совсем не видела глаз, может, от этого дышать мне стало легче, и тут он совершенно неожиданно заговорил, негромко, спокойно и очень доверительно, точно исповедовался.
— Давай поговорим о твоих делах. Вопрос прежний: кто убил Влада? В таких вещах легче начинать с другого конца, то есть задать вопрос иначе: кому это выгодно? Кто займет его место?
— И кто его занял?
— Судя по слухам. Алексей Проханов, можно его назвать и Леша Медведь.
— Я даже не слышала о таком, — удивилась я.
Бардин кивнул, словно соглашаясь.
— Расскажи мне о той встрече в подворотне, после которой убили управляющего рестораном. Я рассказала очень подробно и присовокупила к рассказу свои размышления по этому поводу.
Бардин слушал, время от времени кивал и по-прежнему смотрел в пол. В какой-то момент это стало здорово меня раздражать, я удивилась тому, что хочу видеть его глаза, хотя не так давно сочла за благо избавиться от его взгляда. Я неотрывно смотрела на его лицо, чувствуя, как поднимается и растет во мне раздражение.
— Может, ты пересядешь в кресло? — спросила я, а он поднялся и сказал:
— Я ухожу, тебе спать пора. — Он смотрел куда-то поверх моей головы, я опять спросила:
— Да?
И тут наши взгляды наконец-то встретились, всего на одно мгновение, но меня обдало такой горячей волной, что я торопливо прикрыла веки, чувствуя, с какой невыносимой скоростью забилось сердце, и стало ясно — он сидел на моей постели не для того, чтобы быть ближе ко мне, а для того, чтобы не видеть меня.
Бардин был уже возле двери.
