А август шлейфом волочился за девою нашей, лукаво ей подмигивал, дышал густою душною истомою, морочил голову… заглядывал в очи, а очи у ей потемнели: вот что сливы спелые-преспелые, которые сейчас лопнут – до того соком налились – и поблёскивают на солнышке, словно в масле их кто обвалял… вот такие у неё нонче очи сделались…
Катя наша сейчас и удумала глянуть на солнышко горящее: хошь краешком глазка! Глянуть-то глянула наша зазнобушка – да солнце хитрющее плеснуло в лицо девице свету обжигающего, закружилось, пошло плясать да вилять своим задом пышным, выпуклым… Батюшки, и что это деется: выпрыгнуло словечечко негаданно, выпрыгнуло упругим мячиком – не успела опомниться наша Катя непутёвая! И бессильно щурится, ресницами пушистыми золотистыми хлопает – да всё одно: какое-то марево бесцветное… ух, толстобокое… И покуда не спали чары солнцевы, дева наша застыла что слепошарая… ух оно солнце – горячее, жгучее, хитрое, круглое, зрячее… Продрала глаза Катеринушка – и чудится нашей головушке: стоит кто пред самым пред носом девичьим в плаще сером поношенном… Дух захватило… Пустое: то ветер колышет на ей платье белое… ух, солнце… выспалось, выкатилось на́ небо, что яблочко на тарелочку, и кренделя выделывает…
Долго ли коротко, а добрела Катя до храма, ноги в кровь посбивала, августом гонимая, солнцем палимая. Вот взошла на приступочек, а тетка кая-то в чёренном платке, ей и толканула взашей: ишь, прёт что опара, шары, мол, выпучила! А Катерина, русалка лукавая: ах ты, кошёлка, мол, старая! Знамо дело, тетки-черноплаточницы не пустили Катю нашу во храм, хиврю простоволосую, – да покуда она взад ишла́, ишшо понукали ей шалавою да лешею…
Да Господь не стал ждать-пождать, покуда дурища наша прийтить сподобится – сам пожаловал, явился пред ей что живёхонек, сел на краешек коечки, да и свет себе излучает, а что и свет – пёрышком не выпишешь.
Она-т лежит на постеле – а там что личико блаже-е-енное, а и глаза-т прикрыла, да слёзки-то, слёзки непрошенные крупными горошинами выкатываются – ресницы девицы склеивают, сцепляют, слёзки солёные… аль то салазки быстрые по льду скользят по гладкому… Да и пошто лежит-то – да всё мертвяка свово высматривает: эдак приоткроет глазок-другой, одну щёлочку, разорвёт оковы горячих век, переплетённых шелко́выми нитями ресниц золотых… Вот приоткрыла: желанный, мол, мой! – и рученьки белые протягивает.
А Господь: срам прикрой, бесстыжая – и одеялку на ей накидывает. Не видишь, мол, кто пред тобой? А Катерина: ой, Господи… А Господь: слава Богу, признала, глуподурая. И оставь, мол, мертвяка мене, неча, мол, спокой его нарушать, ишь, мол, шустрая!
А и не испужалась она, ровно кажный божий день с Господом разговоры разговаривала. Господи, криком кричит, а не напутал ли Ты: можа, не того забрал? А Господь: нет, ну не пустоголовая, а? У Бога бывают ли оговорки-путанки? Ты говори да не заговаривайся!
А она своё: возверни, мол, Ты его мене, то мертвяка-т. Не могу, мол, я без его боле-то мыкаться. А Господь: да нешто Господу шутки шутить пристало: то забери – то возверни! Мертвяк-то там при деле у мене приставлен, мол, там-то ить тоже кажну душу пристроить надобно, куды кого, потому порядок во всем быть должо́н! А ты, мол, что удумала?
А то, мол: тады забери и мене, Господи, пошто ж Ты не призовёшь мене, Отец, мол, мой? А Господь: да у мене, мол, и своих забот полон рот, а то, ишь, мол, вперёд батька́ в пекло прёт, ретивая, да и рано, мол, тобе ишшо, девонька, раным-ранёшенько, красная!
А и долгонько ль терпеть муки сея?.. А покуда сказка и сказывается, добрая девица, покуда бреди… Сама забрела в дебри замысловатые – и бреднем не выловишь… да и Божьим промыслом…
А можа, всё ж возьмешь мене, Господи? А ну цыц, сам ведаю, что творю, язык-то попридярживай!
Она, Катерина-то, язычино и прикусила, да толь и закричи: ой, мол, Господи, да говоришь-то Ты со мной ровно по-коченёвскому, по-чуровски… и ахнула, и глаза большущие сделала. А Господь и похохатывает в бородушку шелко́вую: ишь, приметила! Дык а кто тобе, мол, и язык дал, и слог? То-то, мол, а ишшо, мол, мордуется! Я ить могу и забрать, коли не нужо́н, язык-то, а могу и поддать чуток: сказывай, мол, ко́го рожна тобе надобно!
А та, вот ить глуподурая: язык, мол, мой – палач мой! Ясатчику-палачу эдакую дань-то плачу́ – а он пуще прежнего не пущает… Аль пушнинка не нежна?.. Аль Катюшка не княжна… книжная?.. А Господь бородушку поглаживает да тихохонько так посмеивается: экий-какой вложил в уста Катюшкины язык сказочный, знатная работа, мол.
А та всё своё гнет: да тяжелы дары-то Твои, Господи! А для людей это так, пустяк, Пух Пухович, Пустяк Пустякович: мол, и что за дар такой особельный вот так вот взять живого человека да и прописать его каракульками. А Господь сызнова и посмеивается, потому знатно речь ведет девчоночка.
