Березуеву ответили, что все его аргументы не имеют юридической силы. Это искренне удивило, если не потрясло Юрия Андреевича.
Но если читатель из вышеизложенного заключил, что Андреев освобожден незаконно, то он заблуждается. Да, при самом сосредоточенном рассмотрении документов мы тщетно будем искать ошибку – все юридические нормы соблюдены, потому что…
…нарушение подписок о невыезде нельзя трактовать как нарушение режима в колонии: тогда, во время судебных разбирательств, он не отбывал наказания, ибо вина его судом еще не была доказана.
Эти «тонкости», конечно, не могут быть известны Юрию Андреевичу Березуеву (как и большинству наших читателей), но юристы разбираются в них хорошо.
А в колонии и потом в строительном тресте, судя по характеристикам, Андреев режима не нарушал. Более того, он – цитирую определение заседания народного суда – «зарекомендовал себя только с положительной стороны, возложенные обязанности исполнял добросовестно, нарушений трудовой дисциплины и правил поведения не допускал, в коллективе пользуется заслуженным авторитетом, положительно влияет на перевоспитание условно освобожденных. Неоднократно поощрялся администрацией стройки…»
То есть за несколько месяцев Андреева не только перевоспитали, но и сам он стал воспитателем, сеющим добро.
В документах, по которым Андреев освобождался (от содержания в колонии, а потом и вообще – условно-досрочно от дальнейшего отбытия наказания), отмечается и его «участие в общественной жизни».
Нет, нет, отличие этой истории от первой – с бедолагой-астматиком – в том, что освобождение Андреева незаконным не назовешь.
Но почему же не испытываем мы удовлетворения, чувства естественного при торжестве закона, и даже – уменьшим пафос – не при торжестве, а при обычном строгом и четком его выполнении?
Мы не испытываем этого чувства не только из-за чисто эмоционального неприятия зла или жажды полного наказания, возмездия. Мы его не испытываем по мотивам более основательным и объективным.
Парадоксальность ситуации, обрисованной выше, заключается в том, что все юридические нормы соблюдены, но закон… не торжествует. Выше мы говорили о том, что без уважения к Букве закона не может быть понимания его Духа, но и наоборот: без понимания Духа закона нет уважения подлинного и к Букве его.
Странное дело, ни в одном из документов, положительно характеризующих Андреева, ни полслова не говорится о том, как он сейчас относится к собственной вине. Осознал ли ее? Раскаялся ли?
Я отнюдь не намерен перевести разговор из области четких юридических категорий в область более расплывчатых и более субъективных моральных ценностей.
Существует одна нравственная ценность, имеющая ранг и ценность юридической.
Чистосердечное раскаяние.
В кодексах всех союзных республик чистосердечное раскаяние трактуется не только как нравственное, но и как юридическое «обстоятельство», смягчающее вину.
Это означает, что моральный облик личности формирует ее юридическую судьбу. И именно в этом высшая мудрость закона, который в нашей истории не торжествует. У нас нет оснований полагать, что моральные качества Андреева повлияли на его судьбу. Мне неизвестно, задавали ли Андрееву в колонии, в наблюдательной комиссии исполкома, на месте работы, в народном суде необходимый вопрос о его отношении к собственной вине сегодня.
Люди, исполняющие закон, осуществляющие волю государства, должны и мыслить по-государственному. Безразличие всех должностных лиц, которые содействовали освобождению Андреева, к его моральным качествам очевидно – при самом тщательном рассмотрении всех документов мы не найдем в них ни одной юридической неточности, но не отражена в них и нравственная сторона дела.
Однако, может быть, он осознал все, раскаялся, и лишь сухой, «суконный» язык юридических документов не позволяет рассказать о глубинах его душевной жизни?
Нет, нет и нет… Вот живая запись беседы корреспондента «ЛГ» Павла Ильяшенко с Андреевым после его освобождения:
«То, что Марина покончила жизнь самоубийством, это не моя вина. С Березуевым я встречался в Ленинграде, я надеялся, что он, как взрослый человек, разберется в этой ситуации. Но он пишет во все инстанции, даже добивался, чтобы меня не освобождали от заключения. Злобствует».
Корр. «ЛГ»: «Но ведь погибла дочь!..»
«Марина в семье не получила хорошего воспитания. Она обязана была учитывать, что нельзя путать личную сумку с сеткой магазина».
Далее Андреев поведал:
«Я с работниками магазина занялся воспитанием Марины». (Это, видимо, тогда, когда девочка стояла перед ним на коленях и молила: «Будьте человеком!»)
То, что Андреев потом говорил о юном существе, в гибели которого он повинен, настолько кощунственно, что воспроизвести это я не в силах.
Беседу Андреев закончил лапидарно и жестко: «Раскаиваться поздно и нет необходимости». Это настолько важно, что заслуживает быть повторенным: «Раскаиваться поздно и нет необходимости».
