И в самом деле, что за необходимость раскаиваться, если ты уже освобожден и тебе ничего не угрожает? Но и раньше раскаиваться не было необходимости. Необходимость была в покровителях. Покровители – сила более реальная, чем нравственные ценности.
Он ничего не понял.
Отняв человеческую жизнь и получив по милости государства освобождение, он не понял ничего.
И этот человек, если верить документам, подписанным руководителями компетентных органов Амурской области, содействовал положительно перевоспитанию осужденных. Большой социальный педагог!
Кто же виноват в том, что Андреев не осознал собственной вины? Он один? Не думаю…
Все, кто имел отношение к освобождению Андреева, а ранее помогал ему избежать наказания, в этом ему помогли. И руководители колонии, и члены наблюдательной комиссии, и судьи, и администрация отнюдь не содействовали осознанию Андреевым собственной вины.
Лично мне кажется странноватым, что лицо, отбывающее наказание, имеющее юридический статус осужденного, занимало скромный, но все же ответственный пост одного из руководителей бухгалтерии. Возможно, юридические нормы и тут соблюдены. Ведь не было определения, запрещающего Андрееву работать на руководящей должности, иметь дело с финансами. Но не одни юридические нормы вершат судьбы людей.
Кстати, то, что Андреев умеет обращаться с финансами умело, было (как мы помним) доказано им несколько лет назад на посту директора районного торга. А сегодня он обвиняет родителей Марины, что они не научили ее «не путать личную сумку с сеткой магазина».
Но, может быть, все же сейчас в универсаме № 32 ему пытаются помочь понять что-то, недоступное для него раньше?
Нет, нет и нет. И заведующая отделом заказов универсама, и инспектор по кадрам, и даже исполняющая обязанности директора полагают, что Андреев – «находка и подарок» для магазина, он хороший работник, умный и толковый, его должностная биография безупречна. Как особое достоинство Андреева отмечается то, что он «не курит, алкоголя не употребляет».
В универсаме даже утверждают, что судебный очерк «Двое» после его опубликования обсуждался его работниками и был… опровергнут. Это показалось мне весьма интересным: ведь очерк был построен на материале, исследованном пятью судебными разбирательствами, в нем не содержалось ни одного факта, который не был бы установлен и удостоверен авторитетом суда.
Чего же я добиваюсь этой статьей?
Хочу, чтобы однажды вечером, когда Андреев сидит за семейным (или несемейным) столом, за ним явились, увели и вернули туда, откуда он с соблюдением всех юридических норм вернулся?
На это я не надеюсь. Андреева не уведут. Но я… и не хочу, чтобы его уводили.
Да! Если даже при его освобождении и была допущена ошибка – о! куда более тонкая, чем в первой нашей истории, где элементарно перепутаны даты, – я не за то, чтобы Андреева возвращали отбывать наказание.
Милость государства – высокая норма социальной этики. Ее не отнимают. Любое исключение из этой нормы таит в себе соблазн повторения и поэтому опасно. Ведь неизвестно, кого оно в будущем коснется.
Я лишь хочу, чтобы он понял, что им отнято (человеческая жизнь!) и что ему подарено, именно
Но поймет ли?..
…И до каких, до каких пор Андреевы, подобно ветру, будут возвращаться на круги своя?!
До каких пор…
«…Могу ли я быть когда-либо свободной от страданий, пока не увижу вас? Между тем я несу их безропотно, потому что они исходят от вас. Что же? Не это ли награда, которую вы даруете мне за то, что я полюбила вас так нежно? Но будь что будет, я решилась обожать вас всю жизнь и никогда ни с кем не видеться, и я заверяю вас, что и вы хорошо поступите, если никого не полюбите. Разве вы могли бы удовлетвориться страстью менее пылкой, чем моя? Вы найдете, быть может, возлюбленную более прекрасную (между тем вы говорили мне когда-то, что я довольно красива), но вы никогда не найдете подобной любви, а ведь всё прочее – ничто. Не заполняйте более ваших писем ненужными вещами и не пишите мне более, чтобы я помнила о вас. Я не могу позабыть вас…
Я заклинаю вас сказать мне, почему вы так упорно стремились околдовать меня, как вы это делали, раз вам было известно, что вы должны будете покинуть меня? И почему вы столь ожесточились в желании сделать меня несчастною? Почему вы не оставили меня в покое в моем монастыре? Разве я чем-либо оскорбила вас? Но я прошу у вас прощения; я не возвожу на вас никакой вины: я не в состоянии помышлять о мести, и я обвиняю лишь суровость своей судьбы. Мне думается, что, разлучив нас, она причинила нам всё то зло, какого мы могли опасаться; она не в силах разлучить наши сердца; любовь, которая могущественнее нее, соединила их на всю нашу жизнь. Если эта моя любовь вам не вовсе безразлична, пишите мне часто. Я поистине заслужила, чтобы вы несколько заботились о том, чтобы оповещать меня о состоянии вашего сердца и ваших дел».
