Чувство моря [litres] полностью

Я снова хочу нестись в сумерках по широченному шоссе в потрепанном джипе. За рулем будет он. И я снова хочу слышать, как он молчит, видеть, как он переключает скорость. Ехать, вдыхать дым и любоваться, как же красиво он курит. Тогда наступит черед исполнить мое второе желание. Я наберусь смелости и признаюсь, что мечтаю снова запустить пальцы в его волосы. Вспомнить, какие они на ощупь. Мягкие или жесткие. И это случится. Салон наполнится стрекозами. Внутри будут тысячи стрекоз с переливчатыми крыльями, из-за них будет невозможно выдохнуть. И вдохнуть – тоже. Он опустит стекло и будет жадно, неистово заглатывать сырой вечерний воздух. Тысячи мерцающих стрекоз будут шелестеть вокруг нас, между нами, заслоняя дорогу и редкие тусклые фонари. Тогда исполнится третье желание. Я спрошу, нельзя ли мне еще раз хорошенько рассмотреть его кольца. Он ничего не возразит. И, морщась, примется медленно снимать свои широченные серебряные кольца, одно за другим. Снимать, разглядывать на фоне шоссе и класть их в мою распахнутую ладонь. Ему очень захочется пошутить. Но шутка оборвется на полпути. Он закурит снова. Сузит глаза и будет исподлобья смотреть вдаль. Я нажму квадратную кнопочку двери. Стекло медленно опустится, впустив внутрь ветер и вечер. Тогда я брошу в сумерки, на пустое шоссе, на оплаканный дождем асфальт, на траву обочины горсть его колец. Они покатятся, подпрыгивая и сверкая позади машины, на фоне черных елок, темно-синих сосен и шумящих рябин. И джип будет нестись сквозь ночь, неважно куда… Вот бессмысленные желания, вот три блажи, которые меня разрушают, сбивая самолеты, ломая крыши плавательных бассейнов, вызывая наводнения и лесные пожары в мире вокруг…

С самого рождения до 18 апреля, когда ему исполнилось тридцать, он провел в уютном картонном чемодане. Его чемодан снаружи был серый, дерматиновый, а изнутри оклеен желтыми обоями с рисунком – синими косыми тире, будто идет нескончаемый дождь. В чемодане пахло старыми газетами, рукоделием, пожелтевшими кружевами, перьевыми подушками, связкой ключей, стружками, – короче говоря, обычным хламом старого чемодана, с которым когда-то его дед – советский солдат, хромающий на левую простреленную ногу, улыбаясь кривоватой после контузии улыбкой, – возвращался из госпиталя под Варшавой домой.