Чувство моря [litres] полностью

В тот вечер в пустынном лицее она впервые после смерти отца наконец забылась, рассеялась, задремала как прежде: без тяжести, без отчаяния. Только тишина дребезжала повсюду, только застоявшаяся каменная прохлада стен холодила и нагоняла прозрачные невесомые видения, только серо-зеленый сквозняк вился в пустых коридорах. Умиротворенная, доверившаяся позднему вечеру, она на несколько минут растеряла себя в вязкой, теплой топи сна. А потом кто-то погладил ее по ладони. Совсем легонько потянул за рукав накинутой на плечи шали. Очнувшись, задохнувшись от неожиданности, еще совсем чужая Лида ожидала увидеть в вестибюле робкого цветовода, решившего заглянуть пораньше, как всегда притащив луковицы гиацинтов или усы клубники ей в подарок. Она ожидала увидеть Пашку-отличника, посещавшего лекции со своей маленькой сгорбленной бабушкой, озадаченной тем, как лучше хранить луковицы тюльпанов и стоит ли выкапывать георгины под зиму. Но вместо них в вестибюле оказался незнакомый старик. Он был в мятом и выцветшем дождевике до пят. Седой, с бородой и длинными перепутанными волосами, он стоял между столом ночного сторожа и входной дверью, запертой изнутри на тугую ржавую щеколду. Незнакомый старик, неизвестно как оказавшийся здесь, нерешительно переминался с ноги на ногу и нежно разглядывал Лидино лицо, как если бы она была только-только проснувшейся пятилетней девочкой. Он ничего не говорил, ни о чем не спрашивал, даже не улыбался. И смотрел на нее – ласково, жалостливо. «Странный и непростой», – вот и все, что Лида отважилась подумать. А потом ее насквозь обожгло незнакомое немое волнение, от которого она растерялась, почти растворилась, не умея найти слов, не в силах собой управлять. Она замерла и тоже смотрела на него – покорно, доверчиво, – как будто и вправду ненадолго стала угловатой и пугливой пятилетней пигалицей с веснушками и скрипучими капроновыми бантами на тоненьких рыжеватых косичках.

Через неделю после этого случая по городку метался беспокойный мартовский ветрище. Спеша на большой пятничный рынок, прорываясь бочком, чтобы ветер не хлестал по лицу, Лида заметила посреди площади, на брусчатке, пеструю трубочку, похожую на самокрутку. Почему-то остановилась. Оглядевшись по сторонам, подобрала юбку, опустилась на корточки. Пестрая трубочка оказалась скрученной из четырех смятых купюр. Кто-то скрутил их туго-натуго и перетянул черной резинкой. Через некоторое время еще незнакомая, еще не его Лида металась по площади и окрестным улочкам, выспрашивая прохожих, не потерял ли кто-нибудь «вот это». И распахивала ладонь, на которой лежали растрепанные, чуть подмокшие деньги. Старики внимательно заглядывали ей в глаза. Разрумяненные на ветру тетушки с добродушной лукавинкой улыбались и качали головами.

На следующий день они с матерью долго препирались, но потом все-таки успели перед самым закрытием выкупить из ломбарда отцовский китель и запонки с ониксом – так от него осталось хоть что-то на память. Потом они раздали половину своего непосильного долга. Найденных денег как раз хватило. И тогда мягкие ямочки снова возникли, прорисовались на Лидиных щеках. Две пугливые золотые рыбки снова стали иногда вспыхивать и мерцать в ее глазах, когда она пела и засматривалась в окно. Лида всю жизнь непоколебимо верила в тайную связь между странным и непростым стариком, явившимся ей вечером в полутемном лицее и найденной через несколько дней трубочкой из мятых купюр, которые избавили их от отцовского долга. Она была убеждена, что эти события связаны. Она знала, что это именно так, а не иначе.

Когда из городка провожали первый паром до Стокгольма, на набережной играл духовой оркестр. Туда-сюда чинно прогуливались принаряженные парочки. Толпились любопытные. Бегали мальчишки. Тут и там мелькали тележки мороженщиков и лотки засахаренного миндаля, окутанные жженым запахом карамели. Именно в тот день капитан впервые заметил среди стайки смешливых подруг в препоясанных шерстяных платьях и цветастых юбках невысокую рыжеватую девушку. Несмотря на скромное серое платье, почувствовал окружающее ее облачко мягкого медового сияния, на которое ему захотелось лететь сквозь ночь, плыть сквозь шторм. Он с первого взгляда издали разглядел ямочки на ее щеках. Запомнил легкую танцующую походку. Захотел запустить пальцы в эти янтарно-медовые волосы. Он затаил внутри ее улыбку – в крошечном пузырьке света, неожиданно возникшем в его сердце и обосновавшемся там безболезненно, бессловесно – до самого их знакомства.