Чувство моря [litres] полностью

На сморщенных, когтистых пальцах Бабы Йоги – массивные перстни с большущими камнями, которые нависают неподъемными каплями алой карамели, густой яшмовой глазури, кисловатого смородинового желе. От нее веет сгустком одиночества, самодовольного, умиротворенного, вызывающего, – или Дине просто так кажется, такой уж сегодня день.

Баба Йога всегда виделось Дине тайным посланцем всех упущенных шансов и несостоявшихся возможностей жизни. Как если бы из воображаемой осени, в которой Дина живет с бывшим сокурсником, с его рассеянной мамой и косым котом Герой, как если бы из упущенного шанса, из сладостного небытия, в единственную и состоявшуюся осень ее жизни прислали вестника. Чтобы растравить и расстроить. Чтобы напомнить о той утраченной тропинке. Несколько лет, неожиданно встречая Бабу Йогу в хозяйственном магазине, замечая ее в очереди за квасом, Дина вздрагивала, воспламенялась, мечтая когда-нибудь набраться смелости, переступить невидимую черту между всеми своими невозможностями, несостоявшимися любовями, невоплощенными мечтами и единственной, свершившейся, может быть, и лживой, но какая уж есть, жизнью. Переступить невидимую черту, подойти к Бабе Йоге и разузнать, где она работает, куда так целеустремленно ходит каждый день в массивных перстнях, в лосинах с расцветкой под леопарда, в серебристых пальто до пят, в шапках-пилотах. С макияжем, уместным для разукрашивания саркофагов. С невозмутимым лицом выточенного из кости божка, наверняка делающего возможной хотя бы одну заветную любовь и воплощающего хотя бы одну запасную тропинку жизни.

И вот Баба Йога сидит рядом. Роется в рюкзаке, недовольно шелестит губами. Дина замерла, набирается смелости, чтобы заговорить. Наконец-то решившись, она сбивчиво шепчет:

– Здравствуйте! Я часто вижу вас на улице. Иногда мне кажется, что мы с вами давно знакомы. Я несколько лет загадывала подойти и сказать, что вы всегда так искусно выделяетесь из толпы. По-моему, это здорово. А я вот стараюсь не выделяться, веду себя в рамках приличия, выгляжу пристойно. Я ничем не лучше и не хуже других. Как муравей. Или как гусеница бабочки-белянки. Единица однообразного множества. Наверное, так кажется со стороны. Или так оно и есть на самом деле.

– Хэ! – совершенно случайно, но будто бы подтверждая сказанное, выдохнула Баба Йога. Она не смутилась, не замерла, не придвинула ухо, не сделала вид, что внимательно слушает, а продолжила невозмутимо восседать на коричневом сиденье и чуть заметно поворачивала голову то вправо, то влево, рассматривая отражение своей расшитой серебром тюбетейки в черном окне вагона.

– Еще я давно хочу узнать, где вы работаете. Для меня это важно. Было время, когда, встречая вас на улице, я пыталась угадать, кто вы, как живете, – начала было Дина.

– В антикварном магазине я работаю. Скоро год будет. На Таганке, в переулке, на первом этаже, – решительно и резко оборвала Баба Йога, – с одним художником мы раньше рисовали портреты на Арбате, но там сейчас делать нечего, – и тут она неожиданно улыбнулась своими черными, тщательно нарисованными глазищами, вглядываясь в Дину, сразу все прочитав, разведав о граненом стеклянном кинжале, все глубже впивающемся в ее сердце, об этом ее медленном угасании от невозможной любви, о мятом письме в кармане плаща, о поисках решения, как поступить со странным приглашением незнакомого и неизлечимо больного капитана.

– Надо ехать! – сурово и вкрадчиво добавила Баба Йога. Потом она решительно и жестоко оборвала невидимую ниточку разговора, полностью отключилась от Дины, перестала верить в ее существование и продолжила сосредоточенно рыться в необъятном рюкзаке. Присмотревшись к ней внимательнее, Дина поняла, что когда-нибудь в жизнь может нагрянуть непреодолимое и окончательное одиночество, безнадежное, беспросветное, без конца и края, перетекающее из жизни в вечность. Дина испугалась того, что однажды можно прорисоваться и безвозвратно превратиться в свое безграничное одиночество. Или ей просто показалось сегодня, такой уж сегодня день. Тем не менее Дина проехала все центральные станции, направившись прямиком на Рижский вокзал. Она купила билет на поезд. И только тогда впервые осмелилась вспомнить свою любовь, пережить ее снова, целиком, от начала и до конца.

В тот день Дина познакомилась с парком, когда он сверху донизу усыпан желтыми липовыми сердечками. Она знала эту аллею в горячем тополином снегу, в дрожащем голубом инее. Она шагала с папкой под мышкой, чуть шурша по гравию аллеи. Ее каштановые волосы, уложенные вихрами, лучились и вспрыгивали на плечах.

Дина возвращалась домой, получив свой самый важный в этом году заказ, обещавший безбедную неторопливую жизнь всю осень, всю зиму. Будущее теперь было определенным, очерченным и не таким тревожным: наполненные неторопливой работой дни в маленькой комнате, несколько лет назад переделанной из спальни в домашний офис. Впереди ее ждало чтение множества статей и прилежное составление каталога к выставке в тишине и мягкой убаюкивающей пустоте безлюдной квартиры.