Чувство моря [litres] полностью

Теперь она часто находила на подоконнике оставленные возле мусоропровода книги, превратившиеся в балласты, в бесполезные призраки, освобождающие место в квартирах. Старые книги на затхлой пожелтелой бумаге. Больше не любимые и не дорогие, удушливые томики Майн Рида. Лескова. Джека Лондона. Салтыкова-Щедрина. По которым никто не сверял курс жизни. С которыми никто не валялся на диване, коротая ангину. У которых не просили совета и подсказки, раскрывая наугад и отсчитывая шесть строчек сверху. Держа сигарету в заледенелых пальцах, изредка нюхая дым, Дина листала ничейные книги, стараясь ни о чем не думать. Ничего не вспоминать. Не проводить никаких параллелей. И не чувствовать в отверженности вещей очередной знак конца, его тайную весточку, неумолимую примету, вызывающую ощущение черты, к которой все рано или поздно скатывается, осыпается, сползает. Она старалась увильнуть от таких мыслей, потому что иначе можно было загрустить. А грустить ей сейчас было ни в коем случае нельзя. От грусти у Дины случались приступы холода. Особенно по утрам, застигнутая грустью врасплох, она дрожала под негреющим одеялом и наброшенным сверху шерстяным пледом. В шерстяных носках. В растянутом ангорском кардигане. Она улавливала по утрам аромат свежевыпавшего снега: стылый, звенящий, бело-голубой. Снега, который укрывал ее тоненькой леденеющей корочкой и выстилал все ее внутренности скрипучим голубоватым покровом. Прохватывая насквозь ледовитой дрожью, арктической немотой.

В тот день подоконник лестничной клетки оказался пустым, так старательно его отмыла новая уборщица. Ни пылинки, ни размазанного сигаретного пепла, ни рисунка плесени в углах, ни намека, который бы навел Дину на мысль, как ей быть, что теперь делать? Она покачивалась из стороны в сторону возле пустого и немого подоконника с развернутым письмом в руке. Почувствовала себя усталой – всю осень она тщательно ускользала от воспоминаний, старалась не прокручивать невидимые магнитофонные ленты своих невысказанных слов. Не предчувствовать неожиданный звонок этим вечером, не грезить, как побежит через парк в распахнутом коротком пальто, в мятых вельветовых брюках, с пестрым платком в руке, распугивая голубей, не замечая сугробы в форме черепах, лебедей и белых танков. Кажется, от непосильной битвы с невозможностью, от своей отравляющей и осознанной лжи она каждый день продолжала утрачиваться, убывать, истончаться. Стремительно и необратимо.

Когда надо срочно выбрать направление жизни или решить, как правильнее всего поступить, чтобы не изменить себе и не приумножить океан глупости, пожирающей мир, Дина спускается в метро, проезжает несколько станций, бездумно разглядывая лица и ботинки. Вот женщина в берете с томиком Чехова, от страниц пахнет голубиными перьями и чердачными оконцами. Вот губастая девица, ее сережки похожи на подвески люстры из разрушенного особняка. Парень, личинка будущего мужчины, сосредоточенно тычет пальцем в экран телефона. Служащая, укутанная в зеленую кружевную шаль, всматривается перед собой в пустоту вагона. Во время поездок Дине кажется, что лица сидящих напротив непостижимым образом отражают ее настроение. Пять лиц, будто подобранные случайностью, чтобы передать чертами и мимикой все оттенки ее растерянности или отрешенности, грозящей вот-вот перейти в отчаяние.

Обычно Дина проезжает несколько станций и выходит наугад из вагона. Потом она долго стоит в центре зала или посреди платформы, делает вид, что кого-то сосредоточенно ждет, и с жадностью воскресшего разглядывает все вокруг. Она очень надеется, что правильное решение или хотя бы подсказка, как поступить, опустится серебристым ангелом со сводчатого потолка станции, застигнет врасплох, охватит и убедит.