Чувство моря [litres] полностью

Всего-то месяц назад, прочтя Дину в дверях, Александра Львовна неожиданно и торопливо пробормотала, что на днях пила лекарства. Здоровенную горсть таблеток, похожих на горькие камешки и вяжущие ядовитые ягоды. Их надо было проглотить, чтобы стать проворнее и внимательнее для предстоящей встречи с нотариусом по поводу наследства. В этой горсти были таблетки, плохо сочетающиеся друг с другом, вызывающие кратковременное улучшение, а потом – упадок сил, головокружение, слабость и невыносимую забывчивость. Будто в античном мифе – расплатой за обманные попытки любым путем вернуть себя прежнюю. Она пила одну за другой семь таблеток, тягостно и обреченно, все до конца понимая о своем будущем. В нем совсем не осталось тайных карманов, которые можно было бы заполнить неоправданным, но таким чарующим и лучистым ожиданием. Она запивала таблетки маленькими глотками кисловатой воды из-под крана, понуро уставившись на порезы клеенки кухонного стола. Потом она неожиданно и бездумно повернула голову, выглянула в окно и увидела на торце соседнего дома светящиеся окошки. Они располагались линией, одно под другим: синее, фиолетовое, зеленое, красное, оранжевое, желтое. Радуга окон спального района мерцала сквозь поздний вечер, ничего особенного не предвещая, но озаряя все внутри глуповатой надеждой. Не надеждой на что-то особенное. А бесформенным и беспечным зарядом надежды. Неоправданным. И таким милостивым. Который так нужен после всех событий и встреч, чтобы безболезненно встраиваться в сменяющие друг друга дни. Чтобы приспосабливаться к ускоряющимся скачкам утра в день, дня – в вечер. И так далее – по кругу, без новостей, без событий, без перемен.

В другой раз, основательно и жестоко прочитав Дину одним беглым взглядом, Александра Львовна прошептала, что на днях спешила сквозь пасмурную муть окраины в овощную палатку. Все вокруг было серым и невыразительным: кусты и скелеты деревьев, киоски, дома и лица прохожих. Она подумала, что ее жизнь в конце концов запуталась и утопла в омуте этих бесцветных и случайных дней. Что самые яркие вспышки судьбы погасли, перемешались с непобедимой мутью окраины. Почти загрустив и растворившись в невыразительном полудне, она зачем-то повернула голову. Бездумно. Отчаянно. На обочине пешеходной тропинки, возле голых кустов акации и боярышника, избитый пьянчужка-попрошайка с кровавыми корками и синяками на щеках неожиданно замер, направив в никуда опустошенные глаза. Потом он обнял свою собаку-попрошайку. Неожиданно крепко обнял серую блохастую псину с плешью на боку, прижался к ее оттопыренному уху небритой щекой, исполосованной ссадинами и шрамами. И собака тоже замерла на мгновение, а потом медленно и нежно, со старательным участием лизнула бродягу в щетинистую и бугристую щеку. Этого было достаточно, чтобы заряд надежды восстановился. Молниеносно и безосновательно. Доверху, с запасом, с горочкой, достаточным для того, чтобы дойти до овощной палатки. Чтобы выстоять очередь под бесцветным московским небом, среди медлительных прихрамывающих старух. А потом вернуться домой, с тяжеленной сумкой, промерзшей на зимнем ветру. Вернуться к пустым стенам. И готовить овощной суп на целую неделю себе одной.

«Никогда не забывай, Дина, – как всегда бормотала соседка мораль своей торопливой лестничной басни, – вестник надежды или ее тайная, запасная батарейка всегда где-то рядом, в двух шагах от тебя. Ты только сумей сделать это: бессмысленно и бездумно подними глаза, поверни голову, успей уловить свою надежду. Надежду не на что-то особенное. А совершенно бесформенный и беспечный заряд надежды. Который даст тебе силы идти дальше, не оборачиваясь».

В тот вечер Александра Львовна, как обычно, подстерегла Дину возле лифта и безжалостно прочитала ее всю, без остатка. Возможно, соседка давно догадывалась про детскую варежку, похожую на крошечное синее сердечко, про незамысловатое и кроткое предостережение святых, про стеклянный кинжал. Знание выдавали глаза, настороженно ловящие Динин взгляд во время кратковременных лестничных встреч и торопливых басен, мораль которых сводилась к тому, что ни в коем случае нельзя отчаиваться.

В тот вечер, поймав возле лифта Дину, направляющуюся в ремонт обуви, соседка заманила ее к себе. Попробовать новое варенье из апельсиновых корок. Сначала Дина послушно глотала приторное рыжее золото. Кивала, улыбалась, прихлебывала чай из чашки с отколотой ручкой. На улице дворник настойчиво скреб асфальт алюминиевой лопатой. Из деревянной форточки с трещинами на пожелтевшей раме вырывался кисловатый уличный ветер. Александра Львовна мягко коснулась рукой Дининого запястья и, понизив голос, пробормотала: