Чувство моря [litres] полностью

– С моего повышенного сахара все и началось. Лечащий врач, а она преподает на кафедре, неожиданно рассказала об этом проекте больниц, о письмах утопающих. Положа руку на сердце, я не решилась в него ввязываться, но теперь часто думаю о том, что могла бы написать. И о том, что в таких случаях пишут другие. Наверняка в этих письмах кто-нибудь хочет вспомнить моменты счастья, перебрать до мелочей беззаботные дни, которым, как когда-то казалось, не будет конца. Я теперь часто думаю об участниках, о людях, которые пишут друг другу из разных больниц. Ты только представь, Дина, запертый человек. Который оказался в тесной комнате неизлечимого недуга, в западне злой судьбы, в шторме лихорадки, в океане отчаяния. Стиснутый, сдавленный, оглушенный. Все распутья пройдены. Все отпущенное миновало. И теперь – только последняя комната, только последняя каюта. Койка. Потолок. Окно. Считаные дни. Скорее всего, такой человек отчетливо подозревает, что движется к необратимому мгновению, за которым – тишина. Он все еще сопротивляется, старается не понимать до конца. Чтобы оставить маленький неосмысленный уголок, в который проскользнет надежда, забьется, затаится там и будет мерцать. Именно этой надеждой такой человек наперекор всему еще держится, еще не сник, еще до конца не смирился и продолжает думать, что все-таки сумеет это перебороть, что сможет не утонуть, как-нибудь справится и спасется. Хотя бы на этот раз. Хотя бы еще ненадолго.

Дина уже поняла, что слушает не лестничную притчу Александры Львовны, в финале которой последует мораль расправлять спину и смотреть только вперед. Нет, сегодня Александра Львовна отошла от обыкновения говорить издалека, сообщать простые истины витиеватыми баснями спального района и получасовыми притчами окраинных будней. Все так и есть: больницы разных стран около трех лет назад начали этот необычный обмен письмами. С тех пор тяжелобольные, безнадежные по всему миру, обреченные на скорый уход люди могут при желании писать друг другу. По старинке: рукой, ручкой, на листке, вырванном из тетрадки, из блокнота, из записной книжки. Писать, зачеркивая нечаянно проскользнувшие буквы, заштриховывая неудачно подобранные слова. Зная, что послание извлечет из конверта такой же обреченный и страдающий, запертый в последней каюте, переживающий свой нарастающий шторм. И многие соглашаются в этом участвовать. Пишут друг другу, не подавая виду, что боятся, что близки к отчаянию. Пишут обо всем, чем хотелось бы поделиться. Планами на предстоящий день, который может оказаться последним. Списком предстоящих трат, который, скорее всего, никогда не удастся осуществить. Мечтами, которые могут остаться невоплощенными из-за того, что время вышло. Сожалениями о своих несвершениях и невстречах. Мыслями, возникающими в предчувствии белой волны величиной с пятиэтажный дом, которая скоро укроет корабль, проглотит его сизой шумливой пастью, сомнет и потянет к кромешной и беззвучной темноте дна. Иногда в дни острых предчувствий утопающий оказывается один на один с шатким, ускользающим миром. Даже близкие не всегда способны это понять. Даже они не в силах проникнуть внутрь запертой каюты последних дней, на палубу корабля боли и слабости, уносящего своего единственного пассажира все дальше и дальше от берега в открытое море.

– На днях прочитала в газете, – продолжала Александра Львовна, немного взбодрившись чаем, – не помню, куда я ее подевала. А ведь подумала, что надо бы отложить для тебя. Там разные доктора и родственники больных рассказывают, что они видели, чему являлись свидетелями. Все сходятся на том, что послания утопающих принесли облегчение, замолили застарелые боли, отпустили грехи. В газете это назвали по-научному, особым словом. Извини, забыла, память раньше была такая крепкая, стихи с первого раза могла выучить, а теперь все рассыпается. Ничего не запоминаю. Только общий смысл, какие-то обрывки. Ну и ладно. Все в этой статье сводится к простой мысли, все к той же «какой-то силе над нами». Понимаешь, Дина, каждый может однажды испытать присутствие этой неведомой, неподвластной нам силы. Видимо, это удается в тех случаях, когда появляется цель – поддержать, приободрить, хоть ненадолго спасти человека, которому хуже, который слабее, который уже почти утонул. Такое иногда бывает: горе притупляется, если в твоей жизни появляется тот, кого надо поддерживать и спасать. Любая беда слабеет вблизи большей беды. Любая боль слабеет, когда ты пытаешься чем-то помочь другому. В этом, я думаю, и заключается действие этих писем, которые пишут друг другу безнадежные люди из самых разных больниц.