Первых подлинных успехов, – довольно относительных, – она добилась, бросив театр, войдя в сотрудничество с одним молодым композитором, сочинявшим специальную музыку для ее танцев, и выступая на частных эстрадах и в богатых салонах. Но заработки ее были еще столь плохи, что она решила ехать за счастьем в Европу (со всей своей семьей). Ехать было не на что, но ведь она была “храбра”: обошла с рукой десятка два богатых домов, набрала около трехсот долларов – и пустилась в путь (на маленьком суденышке, на котором перевозили овец и рогатый скот).
Дальнейшее – первые годы ее славы. Мировая толпа и великое множество видных и виднейших из числа этой толпы, не многим, конечно, от нее отличающихся, стали сходить от “босоножки” с ума.
Сначала было неважно. Лондон “поразил и восхитил”. Семья “с восторгом” обозревала его достопримечательности, и это привело к тому, что вскоре восторженное семейство очутилось без гроша в кармане на улице и даже без багажа, взятого хозяином пансиона за неуплаченный счет. Так, буквально на улице, и провела она целых трое суток, после чего Айседора решила “действовать”. Убедив своих спутников во всем повиноваться ей, она на рассвете четвертого дня вошла с ними в один из лучших лондонских отелей, сказала сонному портье, что они прибыли с ночным поездом из Ливерпуля, что багаж их должен прибыть вслед за ними, и потребовала комнаты и завтрак. Весь день семья провела в постелях, время от времени звоня и спрашивая, не прибыл ли багаж? Обед, “ввиду неприбывших туалетов”, был тоже подан в комнаты, а на рассвете следующего дня все благополучно покинули отель, постаравшись не разбудить спавшего портье. Днем же, в случайно найденном на улице обрывке газеты, Айседора прочла имя и адрес одной богатой дамы-американки, знакомой по Америке. Тотчас же отправилась она к ней – и вернулась не только с известием о том, что в ее дом приглашена танцевать, но и с денежным авансом. Отсюда все и пошло. Сперва ряд выступлений в лондонских салонах, чем далее, тем все более богатых и знатных, затем – перед членами королевского дома… Принц Уэльский нашел, что у нее “тип красоты во вкусе Генсборо”, число ее поклонников стало расти…
Год спустя – Париж. Опять то же самое: сперва нищета, голое ателье, дрожащее по ночам от грохота ротационных машин, – под ним была типография, – спанье на полу вчетвером, всей семьей, днем – восторженное паломничество в музеи, храмы, сады и особенно в Лувр. Там, в зале греческих ваз, Айседора и Раймонд оставались часами, он – срисовывая, она – изучая позы греческих танцовщиц, изображенных на вазах. “Дома Раймонд фотографировал меня, танцующую нагой…” Это 1900 г., в Париже всемирная выставка. Айседора “застывает от восторга” в павильоне Родена, “безумствует от счастья”, глядя на танцовщицу-японку Сада Якко, завтракает на Эйфелевой башне с лондонскими друзьями… Есть у нее уже и парижские друзья, один из них, молодой литератор Бонье, очень некрасив, “маленький, бледный, в очках”, но в нем есть “что-то волнующее”. Беда только в том, что Бонье довольно быстро отстраняется от нее. Почему? “Я была замечательно хороша собой, мне было 18 лет…” Оскорбленная, она дружит еще с одним из своих поклонников. Дружба доходит до того, что однажды, после ужина с шампанским, “под потоком поцелуев, с каждым нервом, трепещущим сладострастием”, она готовится “пробудиться к новой жизни”, но друг почему-то внезапно вскакивает и, бросаясь на колени, восклицает:
– О! Какое преступление чуть не совершил я! Нет, нет! Вы должны остаться чистой! Оденьтесь сию минуту…
“Глухой к моим молениям, он накинул на меня манто, втолкнул меня в фиакр и всю дорогу проклинал себя в таких сильных выражениях, что я была в ужасе!”
Понемногу и Париж покоряется ею как “возродительницей древней Греции”. Она танцует в самых знаменитых домах, знакомится с Сарду, Роденом, Карьером: “Увидав его, я испытала такое волнение, как если бы я встретила Христа”.
За Парижем – Берлин, Лейпциг, Вена, Будапешт. Тут она танцует “Голубой Дунай” Штрауса и “Революционный гимн” (в красной тунике, в честь “героев Венгрии”) и встречается с пылким венгерским актером “Ромео”. Он “превратил целомудренную нимфу в разнузданную вакханку”. Апрель, Будапешт в весенних цветах, ежедневные триумфы, дорогое вино… “Трепещущая от ужаса и экстаза, стонущая от боли, я была посвящена наконец в таинство любви… На другой день, в деревушке под городом, в простой деревенской хижине, где мы остановились и где хозяйка дала нам комнату с крестьянской старинной постелью, вновь началось это мучительное блаженство, сопровождаемое моими жалобными стонами и криками… Мы оставались там весь день, и Ромео без конца осушал мои слезы и заглушал мои крики… Танцуя в тот вечер в городе, я чувствовала себя изувеченной. Однако ночью, когда я снова увидела Ромео, я горела желанием: начать снова, особенно когда он нежно сказал мне, что моя боль пройдет, что я узнаю рай на земле, каковое пророчество вскоре и исполнилось…”
Рассказ Айседоры о ее путешествии в Грецию не менее замечателен.
