Вот “имажинист”, сам себя рекомендующий:
И вот, наконец, опять “крестьянин” Есенин, чадо будто бы самой подлинной Руси, вирши которого, по уверению некоторых критиков, совсем будто бы “хлыстовские” и вместе с тем “скифские” (вероятно, потому, что в них опять действуют ноги, ничуть, впрочем, не свидетельствующие о новой эре, а только напоминающие очень старую пословицу о свинье, посаженной за стол):
Иногда говорят: стоит ли обращать внимание на эту “рожу”, на это “миссианство”, столь небогатое в своей изобретательности, знакомое России и прежде по базарным отхожим местам? Увы, приходится. И тем более приходится, что ведь, повторяю, некоторые пресерьезно доказывают, что именно из этих мест и воссияет свет, Инония.
Инония эта уже не совсем нова. Обещали ее и старшие братья Есениных, их предшественники, которые, при всем своем видимом многообразии, тоже носили на себе печать, в сущности, единую. Ведь уж давно славили “безумство храбрых” (то есть золоторотцев) и над “каретой прошлого” издевались. Ведь Пушкины были атакованы еще в 1906 году в газете Ленина “Борьба”, когда Горький называл “мещанами” всех величайших русских писателей. Ведь Белый с самого начала большевизма кричит: “Россия, Россия – Мессия!” Ведь блоковские стишки:
есть тоже “инония”, и ведь это именно с Есениными, с “рожами”, во главе их, заставил Блок танцевать по пути в Инонию своего “Христосика в белом венчике из роз”. Ведь это Блок писал:
– Конь мой, конь, славянский конь! – восклицал Толстой когда-то:
Теперь ответ на этот вопрос дан: киргизская рука делает свое дело, и перед нами уже не светлый град, не Китеж, а именно он, голый солончак. Но неужели это конец? А если нет, то что дальше? В страшной современности, где возобладал “киргиз”, не найти спасительных указаний, русское слово почти умолкло в этой печенежской степи, где высится Тмутараканский Болван, где “лисы лают на русские щиты” (как лают они, увы, и в эмигрантском стане). При всей своей ничтожности, современный советский стихотворец, говорю еще раз, очень показателен: он не одинок, и целые идеологии строятся теперь на пафосе, родственном его “пафосу”, так что он, плут, отлично знает, что говорит, когда говорит, что в его налитых самогоном глазах “прозрений дивный свет”. При всей своей нарочитости и зараженности литературщиной он кровное дитя своего времени и духа его. При всей своей разновидности он может быть взят за одну скобку, как кость от кости того “киргиза”, – как знаменательно, что и Ленин был “рожа”, монгол! – который ныне есть хозяин дня. Он и буянит, и хвастается, и молится истинно по-киргизски: “Господи, отелись!” И, стоя среди российского солончака, имитируя Пушкина, играя заигранным словечком Герцена, некоторые бахвалятся: “Да, скифы мы с раскосыми глазами!”
Скифы! К чему такой высокий стиль? Чем тут бахвалиться? Разве этот скиф не “рожа”, не тот же киргиз, кривоногий Иван, что еще в былинные дни гонялся за конем сраженного Святогора? Правильно тут только одно: есть два непримиримых мира: Толстые, сыны “святой Руси”, Святогоры, богомольцы града Китежа – и “рожи”, комсомольцы Есенины, те, коих былины называли когда-то Иванами. И неужели эти “рожи” возобладают? Неужели все более и более будет затемняться тот благой лик Руси, коего певцом был Толстой?
