И еще прислали мне московский иллюстрированный журнал “Прожектор”, издаваемый газетой “Правда”. И там опять обо мне, о Шмелеве, о Куприне, о Мережковском, – большая статья какого-то Воронского под заглавием “Вне жизни и вне времени” и с нашими карикатурными изображениями: Мережковский, самого гнусного вида, в купальном костюме, провертев дыру в женскую купальню, приставил к этой дыре подзорную трубу; Куприн, раздутый, как утопленник, сидит с бутылью водки, а над ним, в облаках, его мечта – мордастый “белый” генерал; Шмелев подобострастно лежит у ног лубочного замоскворецкого Кит Китыча; я – тону в болоте, и подпись под этой картинкой из моей “Несрочной весны”. В рассказе этом изображен вовсе не эмигрант, а москвич, тонущий вовсе не в парижском, а именно в московском болоте. Но Воронский этим ничуть не смущается, он лжет, не моргая: “Бунин, – говорит он, – показал нам образ человека в стане белых, дотлевающего в могильной яме”. Я вообще опять являюсь тут главным козлом отпущения. Начинается опять с похвал. Но опять все только для того, чтобы сказать потом поубедительней, до чего я и все, кого я изображаю, в болоте, в могильной яме. Чем это доказывается? Помимо “Несрочной весны”, еще и многими другими произведениями из книги “Роза Иерихона”. Там под каждой вещью поставлены мною даты. Но, ничуть этим не смущаясь, Воронский берет как раз те, что написаны еще даже до революции, и говорит: вот видите, каковы настроения и темы у Бунина и что сделала с ним эмиграция, “эмигрантское мракобесие”… И так же лжет он и на Шмелева: “Шмелев показывает нам другой тип из того же белого стана, бессильного кликушу, юродивого, дошедшего до исступления в своей ненависти ко всему новому…” А это чем доказывается? Тем, что Шмелев написал “Солнце мертвых”. Правда, произведение это написано от лица человека, погибшего вовсе не в эмиграции, а в Крыму, и то новое, что доводит его до исступления, есть пещерный голод, пережитый Крымом при большевиках. Но ничего, сойдет.
Зато, Боже, как все хорошо в Советской России!
На первой же странице “Прожектора” – настоящая идиллия: огромное дерево, за ним озеро, под ним гуляет товарищ, одетый как бы для тенниса, вдали девица в хорошеньком белом платьице собирает цветочки. Это Горки, “любимое место отдыха московских рабочих, где в свое время любил отдыхать Ильич”. Затем – три бритых, чисто сахалинских башки командиров Красной Армии, затем – “братание русской работницы с негритянкой”: две улыбающиеся морды жмут друг другу руку, и обе просто прекрасно одетых в летних соломенных шляпах.
Затем – собрание крестьян, сидящих кружком и что-то читающих; просто и прекрасно одеты и обуты в кожаные сандалии крестьянки, несущие корзины с ягодами; благообразная старушка, с трубкой возле уха, слушающая радиоконцерт; мужичок в шведской куртке, едущий на тракторе; очаровательная горничная, смеющаяся из-под кокетливого зонтика, среди крымских кипарисов; “отдыхающие транспортники” в Алупкинском парке и целый зверинец каких-то кошмарно отвратных рож в Ливадийском дворце, одна из которых разухабисто растянула гармонику и зверски и весело орет, поет, – рожа настолько паскудная и страшная, что от нее в ужасе шарахнулась бы горилла…
Затем литературный отдел.
Тут “могучий и ядреный”, самый что ни на есть русский рассказ Всеволода Иванова, под заглавием “Орленое время” и начинается так: “В которых пустынях и по сейчас идет еще орленая жизнь. Жизнь эта как отвороченный пласт земли на неурочно раннее гнездо. Мечись потом птица, вой неслышным воем! Деревня есть Колудино на реке Печоре. Ломит та река дерево и камень нагордо. Молочистые туманы прячут ее в белосоватые полы своих одежд. А вот на четырнадцать волостей прославился Ефрем Шигона шубным своим клеем!..”
Тут “Черный хутор”, принадлежащий перу Николая Никитина, который повествует о том, “как после отгремевшей веселой славы революции, после тех славных героических дней, о которых будущие поэты сложат поэмы, пришел скучный будень, как в декабрьских пожнях у этих трех верст, кинутом поле, скореженной кожей среди белого поля торчит темный двор, который можно принять за кирпичный заводик…”
Тут новая поэма Маяковского:
И далее, где поэт говорит очевидно уже про самого себя:
Кстати – о нашем “окостенении”.
В “Последних новостях” от 30 октября я недавно прочел следующее:
“Чтобы спастись от эмигрантского окостенения, нужно постоянное общение с Россией. Но общение это невозможно при настроениях вроде Бунинских и Шмелевских, когда ров гражданской войны – не с советской властью, а с Россией – не засыпан и зияет во всей своей неприкосновенности эпохи белой борьбы…”
