Поэтому она стала шаркать по земле толстыми ногами, обутыми в мужские штиблеты, и сказала отцу: “Папаша, – сказала она громовым голосом про Соломончика, – посмотрите на этого господинчика: у него ножки, как у куколки, я задушила бы такие ножки!” И с этого дня стала шить себе приданое, а с ней “сидели рядом беременные женщины, которые наливались всякой всячиной, как коровье вымя, а вокруг нее текла жизнь Молдаванки, набитая сосущими младенцами, сохнущим тряпьем и брачными ночами, полными пригородного шику и солдатской неутомимости…” Баська послала своего отца свататься к отцу Соломончика, “живот которого лежал на столе под солнцем, и солнце ничего не могло с ним поделать”. Но отец Соломончика не согласился на брак, и Баська ругала своего отца “рыжим вором”, и ему пришлось идти искать ей нового жениха, Беню. А Беня оказался в публичном доме, – “он лежал с женщиной по имени Катюша, которая накалякала для него свой расписной, свой русский и румяный рай”. Когда старик заглянул к нему, “он закрыл простыней голые Катюшины ноги и сказал, что подумает насчет предложения жениться на Баське” – и в конце концов предложение это принял…
А это что такое? А это – рассказ другой советской знаменитости, Бабеля, о котором (так же, впрочем, как и о Пильняке и многих прочих) не только с жаром и с восхищением года два писалось почти во всех зарубежных газетах, но пишется теперь уже и
Однако Бабель все же Бабель! О рассказе “Иисусов грех” газета высказалась даже довольно решительно: к сожалению, говорит она, – хотя я не совсем понимаю, о чем тут сожалеть?
“К сожалению, особо характерные места этого рассказа нельзя привести за предельной грубостью выражений, а в целом он, думается, не имеет себе равного даже в антирелигиозной советской литературе по возмутительному тону и гнусности содержания: действующие его лица – Бог, ангел и баба Арина, служащая в номерах и задавившая в кровати ангела, данного ей Богом, заместо мужа, чтобы не так часто рожала…” Это приговор уже суровый, хотя несколько и несправедливый, ибо “революционный отпечаток” в рассказе есть. Но за всем тем, повторяю, этот Бабель есть звезда, надежда русской литературы, одно из ярких доказательств того, что “жива Россия”, в то время, как эмиграция, а в частности и эмигрантская литература, – тлен, “окостенение”… Так, по крайней мере, говорят в Париже и в Москве. Можно ли представить себе что-нибудь более растленное и вообще более низкое во всех смыслах, чем то (чрезвычайно типичное), что я только что цитировал? Но вот, говорят. Дико, неправдоподобно? Ничего, сойдет! Преступи все пределы – сим победишь. Оглушай человека так, чтобы у него язык прилип к гортани. И оглушают. Вот недавно Горький даже зарыдал от восторга и рукой махнул: “даже я, говорит, не могу так хорошо писать, как теперь в России пишут!”
Зачем все это говорится, пишется? И в Париже, и в Москве это говорится и пишется с одной, конечно, целью: для посрамления тех, кто осмеливается быть против революции.
Что такое эмиграция и что такое Россия?
Эмиграция такова, что ей осталось одно – пуля в рот.
Мне недавно прислали вырезку из московских “Известий”. Вырезка эта – статейка о моем романе “Митина любовь”. И начинается она с больших похвал. Этот прием теперь вообще в большом ходу даже и в нашей, эмигрантской, печати: для видимости беспристрастия и для пущего эффекта унижение, например, дела Белой Армии начинают с поклонов: что ж, мол, и говорить, дело было в начале святое, прекрасное… Так и тут. Начинается с похвал. Произведение удивительное… и потому страшно показательное для эмиграции. “Бунин – художник и потому не может не чувствовать близкую ему среду и волей-неволей вынужден показать то, что он видит в ней и в себе, – то новое в смысле жизнеощущения, что нажито интеллигентской психикой в эмигрантщине… вынужден показать, до чего эта психика опустошена, выпотрошена, проституирована…” Почему она проституирована? А потому, что мой Митя есть человек с психикой чисто эмигрантской, – нужды нет, что он умер за двадцать лет до эмиграции! – что он “предан пороку Содома и идеалу Мадонны” и стреляется. Да туда ему и дорога, говорит московская газета и прибавляет: “Выстрел в рот для эмигрантской интеллигенции – единственный выход!”
