Выбирают комсомольцев в армию труда,А собрать пять тысяч это не беда!Разослали армию по всем деревням,Давят налог с бедных крестьян.Мужичок в окно внимательно глядит,Наверно, маневры, говорит.А жена у окошка заплаканная сидитИ ничего мужу про то не говорит.Нет, это не маневры, старуха говорит,Это комсомолы пришли нас громить.Только супруги со скамьи поднялись,Вот и комсомолы в хату ворвались.Старушка побледнела, затряслась в ногах,На пол повалилась, закричала ах!!Сложил старик руки на груде,А слезы катятся по его щеке.Увидал комсомолец бедного старика,Уцепил за бороду, ну, поди сюда!Старик перекрестился, стал тихо подходить,Задрал нос комсомолец, на него глядит:Что ты крестишься, старый болван?И позорно икону здесь же обругал.Не терзайте душу, старик им сказал,Что от меня хотите, все я вам отдам.Ахнул комсомолец на старика-тоску,Взмахнул рукою, вдарил по плечу.Эй, слушай, кричит, старина,По какому делу мы пришли сюда.Пришли рассказать про рабочую коммуну,А не будешь слушать, в зубы тебе суну.Теперь свободная наша страна,И этого не забудь, седая борода.У нас на Руси надо чекистов содержать,А вы, крестьяне, должны налог подать.“Куда хотите, девайте меня,Весь налог внести, это не в силах я!”Загорелись зверски у комсомольца глазаИ схватил он со злостью за шиворот старика.Не успел старик прокричать ой, ой,Как очутился в камере сырой.Через неделю приехал комиссарИ в ту же минуту сессию созвал.Поднялся председатель судаИ кричит на старика: гляди сюда!Приговор к оглашению не подлежит,Распишись, бандит!И затряслася дряхлая рука,И в бесчувствии потащили старика.Боже милостивый, Ты кроток, терпелив,Зачем злых правителей в Россию нам пустил?Да, вот это подлинное. А что сказать, например, о небезызвестной Софье Федорченко, которая недавно выпустила в Москве второй том своих записей “Народ на войне”?
Предостеречь насчет этой госпожи мне уже давно хотелось, – еще тогда, когда она напечатала свой первый том (сперва в “Речи”, а потом отдельным изданием). Вот истинно зловредные книги, уже давно объявленные “большой и бесспорной ценностью”! Автор так и называет их: записи, то есть очень скромно. Она была во время великой войны сестрой милосердия и говорит, что делала эти записи, “толкаясь в народе, среди солдат”. Но ручаюсь чем угодно, что три четверти их – собственного сочинения, безусловные подделки. Вы только послушайте, до чего прежние “солдатики” и последующие красноармейцы склонны у Федорченко к замысловатым и весьма угодным ей намекам, к изречениям, к сусально красивой или нарочито грубой образности, к символике, к “истинно народной”, певучей, то якобы простодушно медлительной, то разухабистой речи! Солдаты будто бы уже давно, еще в окопах, говорили:
– Не то мы темны, не то мы буйны, а не жду я мирного житья. Как бы нам, с войны-то вернувшись, промеж себя бою не устроить! Молодни в народе сколько угодно, эти и надымут суету…
– Пока что только язычком работают. А вот войну кончат, всякую пересадку сделают, все и сдвинется…
– Коню, чем узда короче, тем он красивее шею гнет. А человек в укороте горб растит…
– Из господ на воле всякий хлюст тополем рос. А мы все в наклон. Теперь очень покрасивеем…
– Эх, те книги, барышня, по богатым шлялися, ты покинь, книга, богатых, погости-ка с нашим братом!
– Затрещат теперь семейства. Не слепить детей с отцом-матерью, мужика с женой прежнею!
