Последнее, как видите, уже веет началом “великой и бескровной”, – “могутные плечики” уже расправляются и, рисуясь своей “мужицкой дуростью”, нутром, да силушкой, изрекают мудростей, якобы совсем наивных, все больше и больше:
– Силой свет обойму, умом ничего не пойму!
– Россия наша матушка все дома кашу варила, а Европу проглядела…
– Путаюсь я в новых словах, ровно в бабьем платье, – не привык, конечно…
– Наша речь особая, не на воде пузыри. Ученому же наша речь тяжка: как по месту придется – пудом по темени!
Это так плоско, так фальшиво, что читать тошно. Но Федорченко все “записывает” и “записывает”, – себе на потребу:
– Надо новых слов не стыдиться, – говорят ей красноармейцы. – Пока они тепленькие, свежие, в дугу согнуть можно – себе на потребу…
– Спеть бы песню, да слов новых не знаю, а старые не по времени!
– Очень я новые слова полюбил. Только по простым делам не умею я их к слову сказать… Эти слова по новой жизни прикроены, шиты. Поверх лаптей не натянешь. А ты старую-то одежду поскидывай, вот и будут те слова впору.
– Эх, свобода манит! Только и ответ за нее на нас же лежит…
И так далее, и так далее. И – как заключение:
– Ничему старому не вернуться! Мы вот только попробовали по-новому жить, а уж от одних мыслей душе вольно. А что еще будет!
Избавляю читателей от дальнейших “записей” госпожи Федорченко. Одно скажу – очень ошибался покойный Арцыбашев: вот подобной, вот этой “безграмотной ерундой” мы всегда весьма охотно пользовались, и госпоже Федорченко еще предстоит большая слава!
Развернул газету и прочел:
“Лондон, 14 июня. Внезапно скончался знаменитый английский писатель, юморист Джером К. Джером…”
Кто из русских не читал Джерома? Но не думаю, чтобы многие могли похвалиться знакомством с ним. Два-три человека разве – и в числе их я.
Я в Англии был всего один раз. Я совершил на своем веку многие странствия, но все больше к югу, к востоку. Север всегда немного пугал меня. Пугала и Англия, ее туманы, дожди. Теперь я и от севера не отказался бы, но – как бы это сказать помягче? – стал “вреден север для меня”. Теперь нужен счастливый случай, чтобы нашему брату попасть за границу. И такой счастливый случай неожиданно представился мне три года тому назад: лондонский PEN Club вздумал пригласить меня на несколько дней в Лондон, устроить по этому поводу литературный банкет, показать меня английским писателям и некоторым представителям английского общества и так далее. Хлопоты насчет визы и расходы клуб взял на себя – и вот я в Лондоне.
Поездку мою можно было бы описать весьма забавно, Джером Джером мог бы сделать из нее пресмешной рассказ. Представьте себе человека, который довольно основательно отвык от поездов-люкс, от пульмановских вагонов, от палас-отелей и вновь попадает в этот мир уже с некоторой неловкостью, робостью… Правда, я не из очень робких и неловких, ну, а если взять именно робкого и неловкого? Да и английские нравы недурной сюжет для юмористического рассказа. Возили меня в очень разнообразные дома – и в самые современные, и в старинно-английские, – но в каждом из них я непременно претерпевал что-нибудь достойное Джерома. Чего стоят одни обеды, во время которых тебя жжет с одной стороны пылающий, истинно как геенна огненная, камин, а с другой – холод, заставляющий думать о северном полюсе, о северных сияниях, об оленях и самоедских чумах! Было, кроме того, у меня в Лондоне и еще одно забавное приключение. Нужно мне было повидать одного знакомого, нашего бывшего лондонского консула. Спускаюсь в вестибюль отеля и прошу портье, чтобы мне позвали такси и приказали ему отвезти меня в русское консульство. Через минуту машина у подъезда. Выхожу, сажусь и еду – весьма рассеянно, кстати сказать, ибо замучен своей славой, всеми этими обедами, визитами уже довольно серьезно. В рассеянности и приезжаю – и вижу огромные ворота, огромный двор за ними и столь же огромное здание во дворе. Вылезаю и спокойно направляюсь к нему, вхожу в какую-то канцелярию и обращаюсь к какому-то жирненькому молодому человеку, лысеющему брюнету в лаковых ботинках, с круглой и бритой физиономией:
– Скажите, пожалуйста, могу я видеть господина Ону?
Я обратился весьма, даже необыкновенно вежливо, но, Боже, что произошло тотчас же вслед за этим и как молниеносно разыгралось! Молодой человек вдруг вскакивает, точно ужаленный:
– Как Ону? Какого Ону? Но мы его сместили еще в декабре семнадцатого года!
И, как ужаленный, вдруг отскакиваю и я от него:
– Кто
– Вы не имеете права здесь плевать, это не заведение, милостивый государь!!
– Что? Не имею права?
И, неожиданно даже для самого себя, я кончил такими трехэтажными словесами, что даже советский молодой человек остолбенел, опешил…
А с Джеромом я познакомился так:
