– Ну, давай! Куда теперь поведешь, гражданин начальник?
– Прямо! – кивком указал Полищук. – Пока к машине.
Там, за углом, виднелись очертания черной «Победы», но это не была «Победа» Говорова.
Да, победа нынче была не его, это точно!
Там стоит машина Полищука. Значит, он соврал, что живет поблизости.
Конечно, соврал! А как же может быть иначе?
Следил. Выслеживал. Ну и выследил.
Кто его знает, этого эмгэбэшника… может, он давно задумал убрать Трухманова, вот и сдал его Говорову, зная, что тот не сможет удержаться, чтобы не отомстить за друга.
Нет, Говорова не мучила совесть… но убийство есть убийство. Трухманов получил по заслугам, но убийство есть убийство. Он убивал на войне, но… убийство безоружного человека – это убийство безоружного человека. Пусть и сволочи…
Полищук его арестует, ну так скорей бы!
– Я тебе задал вопрос! – рявкнул он.
– А я тебе ответил, – пожал плечами Полищук и пошел вперед, к машине.
Они сразу выехали к объездной дороге, ведущей из города. Сначала Говоров удивился, почему майор везет его не в тюрьму или комитет, а явно направляется к Дому с лилиями, потом смекнул. Полищук решил дать ему возможность собраться. Взять вещи. Проститься с домашними, хотя дома у Говорова никого… Он пока не разрешал своим возвращаться – и правильно сделал!
Вон, все окна темны, живым не пахнет. Только в столовой маячит слабый огонечек. Забыл настенный светильник погасить, наверное, когда уходил.
Может быть, Полищук захочет самолично провести в доме обыск. А возможно, вызовет себе тех же помощников, которые перевернули вверх дном кабинет Шульгина. И они точно так же будут перебирать книги Говорова, ловко пролистывать их и швырять на пол. Может быть, они даже радио включат, и в приемнике снова зазвучит «Вальс цветов»…
– Ну что, чемодан я уже давно собрал, – спокойно сообщил Говоров. – Белье, провизия…
– Предусмотрительно, – одобрил Полищук. – Иди. Я подожду.
Говоров вышел из машины и замер, услышав вслед ехидное:
– И не додумайся сбежать!
Говоров даже рассмеялся. Эх, майор…
В эту минуту открылась дверь, и на крыльце показалась Тася. Да так и замерла, стиснув у горла платок и уставившись на черную машину у калитки.
Это еще что такое?..
Говоров не верил глазам. Она здесь откуда?!
Ну, Таська!
Обернулся:
– У меня есть время попрощаться?
Полищук вышел из машины, пригляделся к женской фигуре, застывшей на крыльце. Оперся о крыло:
– До шести утра.
– Угу, – буркнул Говоров и пошел в дом.
У калитки обернулся и погрозил пальцем:
– Что б ты ни говорил, а ты и есть тот самый… «хороший чекист»!
– Все мы хорошие, – угрюмо ответил Полищук. – До поры до времени!
Говоров закрыл за собой калитку, а майор снова сел в машину.
Черная «Победа» стояла у Дома с лилиями, как бессонный сторожевой пес…
Тася тряслась в холодном коридорчике. Говоров чуть ли не за шкирку втолкнул ее в столовую:
– Ты почему еще здесь? Ты почему вернулась?
– Т-теб-бя жд-ду, – простучали ее зубы.
– Меня ждешь?! – Он в ярости сорвал шляпу, швырнул на вешалку, промахнулся, конечно, и еще больше рассвирепел: – Я же сказал! Я приказал!
У него в горле пересохло от злости на это непослушное, своевольное бабье. Приказал же сидеть в окопе – нет, полезла на передовую!
– Я приказал, чтобы духу вашего не было в этом доме! – шарахнул он кулаком по стене.
– Лиля с Варварой в деревне, не волнуйся, – не попадая зуб на зуб, ответила Тася.
– Но ты-то почему здесь, Тася?! Ты что, не понимаешь, что здесь опасно?!
Только сейчас Говоров заметил, что она плачет. Эх, все лицо залито слезами…
– Ты меня ругай, не ругай… Ну кто я тебе? Я прислуга, меня не тронут… Ну не могла я уехать!
– Таська… – бессильно выдохнул он.
– Миша! – Тася кинулась ему на шею, вцепилась в отвороты пальто: – Миша! Я тебя никуда не отпущу!
Да и он тоже не мог ее отпустить.
Бормотал:
– Таська, Таська!
Зарывался лицом в ворох кудрей, которые почему-то пахли скошенной травой. Как это может быть – чтобы зимой волосы пахли летом?..
А на улице Полищук курил одну папиросу за другой. Поглядывал на окна.
Все окна были темны, только в одном маячил слабый огонечек…
Говоров лежал и вспоминал, как там, на фронте, они с Таськой, бывало, вцеплялись друг в друга и падали в любовь, где только удавалось уголок для приюта этой самой любви найти. Вот и сейчас – рухнули на жесткий неудобный диван, ничего не зная и не видя, кроме утоления мучительной жажды друг в друге, а потом, когда утомились и насытились, прикрылись в нетопленом доме чем попало: покрывалом диванным, одеждой своей… Говоров закутывал больше Тасю – самому было жарко, так жарко… и так блаженно!
– Как же я люблю тебя, Таська! – вздохнул он счастливо. – Кажется, всю жизнь любил. Сто лет… и три месяца!
– Миша, а помнишь, как ты стучался ко мне в дверь? – спросила Тася, лежа головой на его животе. Разлохмаченные кудри мягко светились в полумраке. – Я тогда из последних сил держалась. Губу прокусила до крови, чтобы не крикнуть: «Люблю тебя!»
Михаил крепче прижал ее к себе:
– А я-то думал, только мне одному тошно!
Она безотчетно гладила его руку.
– Хорошо, что ты вернулась, – тихо сказал Михаил. – Ослушалась меня…
