– Да ну тебя, – прыснул околоточный. – Вас болезных не поймешь. Когда намедни после пары слов в бесчувствие впал, я уж решил – все, Богу душу отдал. Страсть как перепугался.
Наблюдая за цветущим, несмотря на недавнее ранение, Селиверстовым я неожиданно ощутил прилив сил. Без посторонней помощи подоткнул под спину подушку, сел, опершись на спинку, и уже в полный голос съязвил:
– Сказал же – не дождетесь… Да и ты, Петя, смотрю, оклемался. Бодрячком смотришься.
Околоточный, явно обрадованный происходящими со мной переменами, облегченно выдохнул:
– Графиня-то просто волшебница. Глазом моргнуть не успел, как на ноги поставила. Вон, даже рукой вовсю шевелю. Почти и не больно, – он несколько раз поднял и опустил левый локоть, слегка прикусив нижнюю губу. – Только вот на погоду ноет, зараза.
Я усмехнулся, огладив отросшую за время пребывания в беспамятстве бородку:
– Нет худа без добра. Зато теперь барометра не нужно. Лучше всяких бабок будешь дождь предсказывать… Ты мне лучше вот что скажи – до сих пор в покойниках числишься или уже воскрес?
Селиверстов провел указательным пальцем по усам, подкрутил кончики, и то ли с осуждением, то ли с восхищением, сказал:
– Да-с, ваше благородие, заварил ты кашу. Даже не знаю, с чего и начать.
– А ты с начала начни и все по порядку, как есть, изложи, – я повозился, устраиваясь удобнее в ожидании долгого рассказа.
Околоточный, не сумев до конца удержать важный вид, вдруг хлопнул в ладоши, и по-мальчишески, звонко рассмеялся, а затем выдал:
– Да меня самого распирает тебе все быстрее рассказать. Столько всего приключилось, что, наверное, и часа не хватит.
– Давай, давай, – подбодрил я Селиверстова, – мне спешить некуда. Выспался на десять лет вперед. Можешь болтать хоть час, хоть два.
Полицейский машинально вытащил из кармана портсигар и тут же, замешкавшись, вопросительно посмотрел на меня:
– Дыми, не стесняйся, – махнул я рукой. – Только форточку шире открой, пусть воздух свежий идет. А то натопили, дышать нечем.
Околоточный, все же отойдя к окну, закурил и начал рассказывать:
– Значит, дело было так – Прохоров, что тебя прямо у него в доме схватили, узнал только на следующий день, как вернулся. Уж и не знаю, кто и сколько из дворни плетей получил, но рассвирепел он знатно. Слава Богу, я к тому времени уже на ногах был и первым делом в часть к себе заявился. А там уж Никодим вовсю хозяйничает. Он спервоначалу опешил, перепугался, а потом отошел, запетушился. Мол, знать ничего не знает, поставлен должность исполнять личным указанием самого Подосинского и передо мной отчитываться не собирается. Но, мы тоже не лыком шиты, – злорадно оскалился Селиверстов, – у Буханевича под трактиром замечательный погребок имеется. Там-то я с этим красавцем и побеседовал предметно, благо их превосходительство народцем подсобил.
Я удивленно покачал головой:
– Господин околоточный надзиратель, ты меня пугаешь.
– А что? – обиженно взвился Селиверстов. – Им все можно, а я по головке гладь, да?
– Не обращай внимания, – успокаивающе махнул я рукой в его сторону. – Это шутка неудачная. Все правильно сделал. Давай, продолжай.
– А дальше, – околоточный раздавил в пепельнице окурок и тут же зажег новую папиросу, – самое интересное началось. Приемничек-то мой не той закваски оказался. Ломался не долго. А когда заговорил, то у меня волосы дыбом встали… Никакой он ни Никодим Колесников, а Николай Палкин, из донских казаков, осужденный за убийство вдовы-дьяконицы, которую перед смертью зверски пытал. Содержался он в Рыковской кандальной тюрьме и был прикован вместе со знаменитым убийцей тридцати двух человек Пащенко. Каким-то образом они на пару умудрились отковаться и бежали. Сначала прятались в руднике, где их рабочие кормили. Когда же рискнули вылезти на поверхность, то Пащенко пристрелили, а этот прохвост скрылся. И пока его искали по всему Сахалину, он спокойно пересидел зиму в Рыковской вольной тюрьме.
Тут я перебил Селиверстова:
– В вольной тюрьме – это как?
Он удивленно посмотрел на меня, но, тем не менее, пояснил:
– В кандальной тюрьме содержаться за тяжкие преступления и на работу не водят. А в вольной сидит всякая мелочевка и их можно выводить за территорию. Вот этим Нико… тьфу ты, то есть Палкин и воспользовался. Как потеплело, сразу ушел в тайгу. Мало того, умудрился выжить и добраться до Петербурга. Тут-то он и обратился по каторжанской протекции к некоему Старосте – редкостному негодяю, насильнику и убийце. А староста, между прочим, по описанию одноногий старик, ни много, ни мало, состоял в услужении у самого Подосинского. Вот тут круг и замкнулся. А дальше – все просто. Мерзавец Подосинский снабдил Палкина документами убитого уголовниками студента сироты и пристроил ко мне в полицейскую часть.
Околоточный скрипнул зубами от ненависти.
